Зажигина Марина

Марина Зажигина

Марина ЗажигинаЯ детский и семейный психолог. Работаю с психологическими проблемами:

  • Беременных, а также мам, недавно родивших малыша — страхи перед родами и материнством, послеродовая депрессия, стрессы и накопленная усталость мам

  • Семейных пар, переживающих кризис в своих отношениях (в том числе после появления ребенка) — потеря доверия и взаимопонимания, взаимные обиды и разочарования, «неужели папа равнодушен к своему ребенку?», проблемы с сексом
  • бабушек и дедушек в семьях, пополнившихся новыми членами — отношения невестки и свекрови, зятя и тещи.
  • родителей, не знающими как правильно воспитывать подросшего младенца — как приучать к горшку, что делать с детскими страхами, как отучать от соски, как реагировать на детскую агрессию, как развивать у ребенка навыки общения, как правильно наказывать ребенка, что делать с детской ревностью, сколько должен длиться период адаптации к детскому саду и т.п.

Я оказываю индивидуальные консультации, а также провожу групповые тренинги, позволяющие участникам приобрести и освоить психологически верные навыки родительского поведения.

Вы всегда можете связаться со мной по адресу: zajigina@mail.ru

Мой сайт: http://masterclub.jimdo.com/

Образование

По первому образованию я экономист. В конце третьего курса учебы на экономическом факультете МГУ им. Ломоносова я впервые побывала на лекции по психологии. Было интересно. Я пошла на следующую и т.д. В конце концов я получила второе высшее психологическое образование. 6 мая 1997г. решением аттестационной комиссии Высшего Психологического Колледжа при Институте психологии Российской Академии Наук (лиц. ГК РФ №16-156 от 8.11.1994г.) мне была присуждена квалификация практического психолога в области «Детское и семейное консультирование» и присвоен диплом ABC № 980089.

В дальнейшем эта квалификация была подтверждена дипломом о профессиональной переподготовке государственного образца ПП №230077 специального отделения факультета психологии МГУ им. Ломоносова, выданным 22 января 1999г. и дающим Зажигиной М.А. право на ведение нового вида профессиональной деятельности в сфере детского и семейного консультирования.

Психологи шутят, что учиться психологии нужно всю жизнь. И это правда. Однако, обучение психологии идет тем успешнее, чем более опытные специалисты-практики вовлечены в процесс обучения. Вот почему я считаю своим особым везением полученную в рамках обучающего курса возможность участвовать в психологических тренингах, проводимых звездами не только российской, но и американской психотерапевтических школ. Огромную благодарность испытываю к своему супервизору, Дэнису Боуэну, за его профессиональную и личную поддержку.

Помимо отработки психологических навыков консультирования и изучения динамики изменений состояния клиента в процессе психотерапии, во время учебы я получила еще один ценный опыт. Опыт собственной психотерапии. Мои личные проблемы в основном были связаны с сильной обидой на родителей на то, что они меня «не долюбили» в детстве. Мои родители, как и многие другие, к сожалению, просто не знали, что мне чего-то не хватает, и не умели показать любовь, которая в них была. Наверное, все это подкрепило мое желание стать психологом — человеком, переводящим на взрослый язык детские желания, которые сам ребенок выразить не в состоянии.

Таким образом, что такое быть клиентом психолога, я знаю не понаслышке. На протяжении 3-х лет я была также активной участницей психотерапевтической группы личностного роста. Ведущая нашей группы, Наталья Избутская, научила меня очень многому из того, что на сегодняшний день я собой представляю как профессионал. Я очень ценю также ее пример трудолюбия и профессиональной самоотдачи.

Большое значение для моего профессионального самоопределения сыграла сама атмосфера школы. Я очень благодарна ее директору, Александру Махначу, за предоставленные мне возможности по совершенствованию мастерства психолога-консультанта. Действующий при школе центр практической психологии и психотерапии стал стартовой площадкой для моей самостоятельной работы в качестве семейного и детского психолога.

Что касается типов применяемых мною методик, то в основном я являюсь сторонницей когнитивной терапии и роджерианской разговорной «клиенто-центрированной» терапии. В своей работе помимо техник активного слушания, отражения, фокусировки и переформулирования сказанного клиентом применяю техники «гештальт-терапии» и «психодрамы»

Мои принципы консультирования

1. Безусловная доброжелательность и принятие клиента «таким, каков он есть».

Это означает, что человек, обращаясь ко мне со своими трудностями, может быть уверен в том, что:

  • я не буду осуждать его за его поступки и суждения
  • я пойму и приму любое проявления его отрицательных чувств так же, как и положительных
  • я буду уважительна и внимательна к нему всегда

2. Стремление понять и вчувствоваться в переживания клиента.

Это означает, что:

  • я буду стараться понять уникальный личный опыт переживаний человека
  • я буду очень бережно относиться к малейшим нюансам и особенностям его состояния
  • я буду стремиться разделить эти чувства так, как если бы они были отчасти моими

3. Искренность и открытость к клиенту.

Это значит, что в отношениях с человеком я остаюсь самой собой:

  • не пытаясь казаться личностью, лишенной недостатков
  • открыто признавая, что в каких-то вопросах и проблемах я ориентируюсь хуже, чем в других
  • свободно высказывая свои сомнения в том случае, если у меня не складывается четкого видения проблемы клиента, и если я нахожусь в затруднении по поводу выработки соответствующих рекомендаций

4. Активное сотрудничество с клиентом в процессе решения его проблемы.

Это означает, что:

  • я буду стараться воодушевить обратившегося ко мне человека на поиск его собственного пути выхода из тупика
  • я не буду навязывать готовых моделей и собственного опыта разрешения его проблемы, т.к. опыт каждого человека во многом уникален
  • успешное преодоление трудной ситуации будет в большей степени заслугой самого клиента, чем моей заслугой как консультанта

5. Анонимность и конфиденциальность.

Это означает, что без ведома и разрешения обратившегося ко мне за консультацией человека никто не сможет получить от меня информацию о содержании наших бесед и даже о самом их факте.

Статьи

  1. Полоролевое воспитание детей
  2. Полоролевое воспитание детей в вопросах и ответах

Книги

  1. Чего не стоит делать родителям

Тренинги

  1. Школа для родителей
  2. Кузница для джентельменов
  3. Фея для Золушки
  4. Антистресс

Полоролевое воспитание детей

Полоролевое воспитание детей

Сексуальное воспитание детей пока еще не стало частью нашей жизни. О сексуальных проблемах взрослых мы уже начали говорить открыто. Средства массовой информации с недавних пор широко обсуждают эти темы, что, правда, не означает, что столь же смелы и откровенны стали обычные люди. Во многих семьях тема секса до сих пор табуирована. Разговор на эту тему воспринимается как что-то «порочное», «непристойное», «грязное». Страшно и стыдно называть вещи своими именами, невозможно спокойно обсуждать их. И уж тем более язык не поворачивается говорить об этом с детьми.

Многие родители продолжают пребывать в убеждении, что детям лет до 15—16 лет рано знать о сексе. Им не должна быть интересна эта тема, считают взрослые. И даже если их ребенок своим поведением и конкретными вопросами доказывает обратное, родители могут считать, что обсуждение этих вопросов только «развращает». Молчать, по их представлению, значит, заботиться о сексуальной полноценности и здоровье детей. По этой логике, доставшейся нам в наследство от ханжеских советских времен, любой интерес детей к половым органам (собственным и противоположного пола) свидетельствует о ненормальности ребенка, о его порочных наклонностях.

Такое «преждевременное» пробуждение сексуальных инстинктов у собственного чада настораживает и даже пугает. Что уж говорить о случаях, когда этот интерес начинают демонстрировать совсем маленькие дети.

Из письма одной мамы:

Нашей дочке недавно исполнилось 2 годика. Мы с мужем стали замечать, что она ложится на спину, раскидывает ножки и с силой давит между ножек какой-нибудь игрушкой. Напрягается вся, на лице и голове выступает пот, а через некоторое время расслабляется, встает и продолжает играть. Такое впечатление, что дочка получает удовольствие (сексуальное). Не знаем, как отучить ее от этого. Когда ее тормошишь, то она расслабляется, а потом все начинается сначала. Svetlana

Еще одно письмо:

Моему сыну 2,5 года. В возрасте около 2 лет он начал заниматься онанизмом, засовывая подушку или игрушку между ног. Впервые это обнаружила няня. И сказала малышу, что ей это не нравится, всячески пытаясь отвлечь его от этого занятия. Теперь он при няне этим не занимается, но мы, родители, не стали его за это ругать, и он может начать свою игру с гениталиями в нашем присутствии. А когда он укладывается спать, то просит меня закрыть глазки и спать. Ходили на консультацию к невропатологу, он прописал валокордин 3— капель 3 раза в день. Пропили месяц — эффекта особого не наблюдается. Папа наш по этому поводу не беспокоится. У меня же есть некоторые сомнения. Посоветуйте, пожалуйста, как нам быть в такой ситуации. Марина

Основное ощущение взрослых, когда они замечают подобные действия ребенка, можно выразить следующим образом: «Дети не должны этого делать, ведь они еще младенцы, им пока рано». Отсюда и желание обратиться к специалисту за разъяснениями и помощью. Желание, кстати, похвальное. Да только и среди специалистов (как правило, обычных педиатров и невропатологов, работающих в обычных поликлиниках) немало найдется таких, которые по старинке будут считать демонстрируемое ребенком поведение патологией.

Современные западные врачи — педиатры и терапевты вообще не считают детский и взрослый онанизм или мастурбацию патологическим явлением. Некоторые даже утверждают, что сам по себе прилив крови к половым органам — это профилактика мочеполовых инфекций в раннем возрасте.

Такие взгляды, возможно, слишком радикальны для нашего восприятия, но просвещение в области детской сексуальности, своего рода ликвидация безграмотности, необходимо.

Взрослая сексуальность ведь не возникает так, вдруг. От рождения (вернее даже, почти с зачатия) половые органы ребенка растут, в них происходят различные физиологические процессы. Половые органы обладают большой чувствительностью, чем довольно рано привлекают к себе внимание и интерес ребенка. Прикосновение к ним доставляет приятные ощущения уже в младенческом возрасте. Процесс мочеиспускания и дефекации также доставляет определенное удовлетворение. Иногда и взрослые это знают по себе: опорожнение наполненного мочевого пузыря или кишечника вызывает реальное физическое удовольствие, которое, конечно, не носит сексуального характера, но оказывается некоторым образом связано с половыми органами.

В определенном возрасте к физиологическим ощущениям добавляется еще и психологический компонент. Ребенок учится контролировать мочеиспускание и дефекацию. Его половые органы в этот момент становятся для него практически «орудиями труда» (более явно это выражено у мальчиков). Гордость за удачно выполненную «работу» (а именно это чувствуют дети, научившиеся пользоваться горшком) подчеркивает для ребенка важность его тела и телесных ощущений.

Примерно в 4—5-летнем возрасте (хотя здесь возможны индивидуальные различия) у мальчиков возникает первая эрекция «по-взрослому», в виде прилива крови к половым органам. До этого возраста видимость эрекции может создавать скопление мочи в мочевом канале. Мальчик становится маленьким мужчиной, проявляется его детская сексуальность. Примерно в этом возрасте обычно проявляется явный интерес к противоположному полу, к отношениям полов. Мальчики, впрочем, как и девочки, обращают внимание на различия в строении половых органов.

Из письма папы:

Наш сын, ему 6 лет, стал проявлять интерес к девочкам. Мама одной из них пожаловалась, что он упрашивал показать ему писю, сначала показал свою, а затем просил о том же девочку. Нормально ли это? Ругать ли ребенка? И вообще как себя вести? Владимир

Физиологические изменения в половой системе девочки не так заметны. Однако на уровне поведения изменения могут быть разительными. Девочки осознают свою привлекательность, ищут ей подтверждения. И это признак нормального здорового развития ребенка.

Из письма другого папы:

Нашей дочке 3,5 года. Она постоянно крутится перед зеркалом, любит надевать новые вещи. Очень сильно воображает, придумывает себе не существующих друзей из мальчиков. Постоянный друг у нее Дима, которого нет в жизни. Часто  просит оценить, какая она красивая. Нас с женой пугает ее поведение, жена в ужасе, что будет в дальнейшем. Вы не могли бы как-то помочь, объяснить, как нам вести себя. Заранее благодарны. Виталий

Вот письмо и от обеспокоенной мамы:

Моя дочь, 5,9 лет, проявляет, на мой взгляд, нездоровый интерес к противоположному полу. Приходя, например, в гости к друзьям, она сразу же начинает «приставать» к посторонним мужчинам, пытается сесть к ним на колени, обнять, поцеловать. Вчера, вернувшись из детского сада, сказала мне, что собирается на следующий день выйти замуж за мальчика из ее группы. После более подробной беседы я узнала, что дочь первая предложила «сыграть свадьбу» этому мальчику. Сегодня утром воспитатель настоятельно рекомендовала мужу (он отводил ребенка в садик), чтобы мы провели с дочкой беседу. Так как весь день она приставала к мальчику, постоянно пыталась его поцеловать и т.д. Пожалуйста, посоветуйте мне, как вести себя с дочерью, как объяснить ей, что она ведет себя не правильно. Все мои беседы с ней успехом не увенчались. Елена

Видите, как непросто родителям принять проявления нормальной здоровой сексуальности у своих отпрысков. Хотя в данном случае речь не идет о каких-то отклонениях. Просто свою принадлежность к полу и соответствующее этому самому полу поведение дети проявляют очень ярко. И это уже кажется подозрительным их родителям. Обратите внимание на реакцию воспитательницы в последнем письме. Она, похоже, волнуется, как бы «порочность» одного ребенка не распространилась на остальных. К сожалению, это типичная реакция воспитателей в дошкольных учреждениях.

В 4—5 лет дети узнают не только о различиях в строении половых органов, но и о существующих различиях в поведении, в занятиях мужчин и женщин. Дети начинают прислушиваться к информации о том, чего общество ожидает от них как от представителей различных полов. Так, мальчикам обычно говорят, что они не должны «капризничать, плакать, жаловаться на трудности» и т.п. А девочкам — что они не должны «драться, ругаться, лазать по заборам» — в общем, должны «вести себя более сдержанно, то есть прилично».

Заметим, что не всегда дети оказываются готовы принять ограничения, которые накладывает на них принадлежность к определенному полу. И здесь тоже могут возникнуть проблемы. Бурный темперамент у девочек или сильное желание ценой слез и капризов получить внимание окружающих у мальчиков могут подтолкнуть их к бунту против этих ограничений. «Не хочу быть девочкой», — заявит маме дочь. «Лучше быть девочкой, чем мальчиком», — скажет сын. Чем скорее всего, повергнет своих родителей в транс. «Как, ребенок отрицает свой пол? Может, это признак гомосексуальности? Может, его лечить надо, чтобы вернуть к нормальному желанию быть тем, кем он физиологически является?» Такие панические реакции у родителей на подобные заявления детей отнюдь не редкость. Даже, скорее, правило, чем исключение.

Здесь дает о себе знать укорененный в сознании людей страх перед нарушениями в половой ориентации. Не так давно гомосексуализм вообще считался уголовным преступлением. Но дело, конечно, не только в этом. Практически в любом обществе на всем протяжении истории цивилизации (за небольшими исключениями) гомосексуализм осуждался, а гомосексуалисты подвергались остракизму, становились изгоями. Эта тенденция сохраняется и до сих пор, несмотря на, казалось бы, снятие многих запретов и ограничений в этой области.

А теперь, как обычно, давайте взглянем на ситуацию глазами ребенка и посмотрим на причины, побуждающие его делать столь «провокационные» высказывания. Ответ на самом деле простой. Ребенок заметил, что противоположный пол в значимой для него ситуации обладает преимуществами, которых лишен он сам. А зачем же ему быть в чем-то обделенным?

Например, на картинке в книжке нарисована беременная тетя, у которой в животе малыш, и пузатый дядя, у которого в животе пиво и вобла. Наблюдательному мальчику может понравиться «позитивная» тетя, и он заявит, что хочет вырасти и стать лучше такой тетей, чем таким «негативным» дядей. Вот он и озвучит свое желание.

Еще пример. Мальчик наблюдает, как мама красит ногти. Ему любопытен сам процесс и нравится результат: красиво накрашенные цветные ногти. «Я тоже хочу», — подходит он к маме. «Мальчики и мужчины ногти не красят», — заявляет мама. «Почему?» — спрашивает сын. «Не положено», — чаще всего отвечает мама. Сыну может показаться, что в этом есть какая-то несправедливость: одним можно, а другим по неясным причинам — нет. Вот он и выступит со своей «нотой протеста».

Бывает, что желание ребенка изменить пол питают и более серьезные причины. И тогда протест ребенка против своего пола будет более стойкий.

Еще одно письмо:

Моей дочери сейчас 4 года 5 месяцев. Физическое и интеллектуальное развитие соответствует возрасту, со здоровьем особых проблем нет, ходит в детский сад с 2,5 лет. Этим летом стала говорить, что «хочет быть мальчиком навсегда!», не хочет надевать ярко выраженные «девчачьи» вещи: юбки, сарафаны, даже колготки с цветочками — то, что раньше с удовольствием носила. Более того, не разрешает называть себя по имени (у нее замечательное имя — Галя, Галюня) в присутствии других людей. Просит, чтобы я говорила тише, и называет себя «мальчик Никита». Старшему брату 16 лет, его зовут Никита. Сказать, что они друзья, нельзя. Они соперничают везде и во всем, несмотря на разницу в возрасте в 12 лет. Это навязчивое состояние не проходит, несмотря на все мои попытки объяснить, чем отличаются мальчики от девочек, почему люди разные и т.д. В детском саду такое поведение ребенка одобрения не встречает. Пожалуйста, идентифицируйте данное состояние хотя бы в самых общих чертах. Насколько это серьезно, является ли это признаком гормонального дисбаланса, что необходимо предпринять в первую очередь, чтобы не усугублять эту проблему. Наталья

Что произошло в этом случае? Девочка соперничает с братом за любовь и внимание родителей. Считает, что быть мальчиком, и не просто, заметьте, мальчиком, а именно мальчиком Никитой, то есть братом, лучше. На каких основаниях она сделала этот вывод, из письма не ясно. Что-то в отношении родителей к ней и к брату до такой убедило ее в том, что быть ею самой, Галей, гораздо менее «выгодно», чем братом, что привело к полному отказу от своего пола. Он стал в ее сознании виновником всех бед, «козлом отпущения». «Значит, из-за того, что я девочка, меня не любят так сильно, как брата. Если я буду мальчиком Никитой, я получу от родителей то, что мне так необходимо: любовь, ощущение своей значимости, ценности». Не думаю, что здесь имеют место какие-то гормональные проблемы и пр. Все дело во внутрисемейных отношениях, в ее взаимоотношениях с братом.

Если бы родители Гали пришли на прием, то, разобравшись в особенностях ситуации в их семье, можно было бы установить, почему, на основании каких поступков и слов родителей Галя решила, что брату отдается явное предпочтение. И соответственно увидеть, что именно должны изменить в своем отношении к обоим детям родители, чтобы изменить ситуацию к лучшему. Галя должна убедиться, что в чем-то ее пол также дает ей преимущество над братом. Тогда равновесие будет восстановлено.

Главный принцип воздействия на ребенка в этом случае — продемонстрировать реальные преимущества другого пола и следовать ему надо во всех случаях, когда дети заявляют о том, что хотят «поменять» пол. Иногда имеет смысл даже предоставить детям возможность исполнить свое желание «побыть» другим полом. Это возможно, если подчеркнуть, что это будет игра как карнавал, когда мальчик станет девочкой, а девочка — мальчиком, понарошку. А мама, ясное дело, будет в этой игре папой. Хорошо и других родственников привлечь, раздав им роли противоположного пола. Подобная игра позволит снять запрет с этой темы, разрядит напряжение и, быть может, даже доставит удовольствие не только ребенку, но и родителям.

А теперь вернемся к вопросу о детском онанизме.

В любом случае, заметив проявления детского онанизма, родителям не стоит торопиться с выводами, что у их ребенка что-то не в порядке. Нормальное развитие сексуальности предполагает самостимуляцию. До определенной степени детский онанизм — это норма. О нездоровье можно говорить, только если это приобретает навязчивый характер, становится обязательной частью ритуала отхода ко сну. Тогда это свидетельствует о психологических проблемах ребенка.

Да-да, чаще всего занятия онанизмом свидетельствуют о том, что ребенок испытывает тот или иной стресс, ему не хватает позитивных впечатлений. Если ребенок совсем маленький (то есть ему год или два), то его манипуляции со своим телом скорее всего говорят о том, что ему не хватает телесного контакта с матерью. Любые манипуляции со своим телом, производимые маленьким ребенком, носят либо исследовательский характер, либо служат способом снятия напряжения, самоуспокоения. (Мы говорили об этом в главе о вредных привычках, там речь шла о сосании пальца.) Младенец стремится компенсировать недостаток телесного контакта, который необходим для нормального развития, другим способом доставляя ему удовлетворение, так сказать, своими силами. Встревожить маму должна и ситуация, когда ребенок (здесь речь идет скорее о возрасте 4—5 лет) не реагирует на замечания взрослых в его адрес, продолжая даже прилюдно заниматься онанизмом. Это говорит о том, что ребенок не может контролировать свое желание и не может сдержаться.

Итак, детский онанизм (или его подобие) свидетельствует о том, что ему нужно какое-то сильнодействующее средство, чтобы расслабиться. Надо попробовать установить причины того, что может беспокоить ребенка, и выбрать соответствующие меры по их устранению.

Вот почему маме все-таки стоит принять какие-то меры, заметив проявления детского онанизма. Основное, что она может сделать, — это отвлечь ребенка от подобного занятия, уделять ему больше внимания и ласки — чаще гладить по головке, обнимать, возиться с ним. Очень уместен будет массаж тела ребенка и сопровождающий его ласковый разговор.

* * *

Типичная ошибка родителей, таким образом, заключается в излишней подозрительности к любым проявлениям детской сексуальности, в их чувстве, что ребенок совершает постыдные действия, что в этом есть что-то нездоровое, что это признак испорченности, порочности и т.п.

Причиной тому — запрет на проявления сексуальности, тем более детской (!) сексуальности.

Плохими советчиками обычно выступают старшие родственники, которые, если их спросить, даже не смогут объяснить, почему «сексуальность — это плохо», но при этом они свято в этом уверены. Молодые родители могут также испытывать серьезные сомнения на этот счет, поскольку хорошо помнят соответствующий запрет родителей, наложенный еще в раннем детстве.

Неблагоприятные внешние условия — тревожность, холодность мамы, ее сдержанность в проявлении чувств — могут усугубить ситуацию. Причина такого поведения мамы — недостаток телесной ласки от матери в ее собственном детстве. В итоге ее ребенок также не получает в достаточной мере телесной ласки — поглаживаний, объятий. Это может спровоцировать его на занятия онанизмом.

К ошибочным действиям, совершаемым родителями, относятся запреты, обвинения ребенка в испорченности.

Последствиями типичных ошибок будут проблемы с формированием здоровой сексуальности, ребенок может начать стыдиться своего тела, при этом он может продолжать мастурбировать, считая себя при этом «плохим» из-за того, что делать это все-таки хочется.

Правильные Действия родителей в отношении детского онанизма:

1) не пугаться самим и не пугать ребенка тем, что это происходит;

2) стараться компенсировать ребенку (особенно малышу до трех лет) недостаток телесного контакта;

3) обязательно найти для ребенка новые источники получения положительных эмоций;

4) не делая замечаний, затруднить ребенку доступ к половым органам (например, используя тесное белье, занять чем-то его руки и т.п.) или затруднить его способ получения телесного удовольствия (иногда ребенок трется о подушку и др. — заменить подушку на другую и пр.)

Например, хороший практический совет одной мамы: сказать малышу, что перед тем, как лезть в трусики, надо пойти помыть ручки, а по дороге отвлечь внимание ребенка на что-то другое.

Что касается заявлений детей о том, что они хотят «сменить пол», то в большинстве случаев к ним не стоит относиться серьезно. Просто в этот момент дети видят, что другой пол пользуется каким-то преимуществом, которого они лишены. Вы можете сказать ребенку о том, что свои преимущества есть и у него (приведите конкретные, понятные ему примеры). И что именно поэтому ему «выгоднее» оставаться тем, кто он есть.

Можно предоставить ребенку возможность сыграть «в другой пол», подчеркнув, что это всего лишь игра. Сделать это вы можете, присоединившись к его игре также в роли человека противоположного пола. Игра «карнавал» позволит снять напряжение с этой темы и удовлетворит любопытство ребенка.

Автор — Марина Зажигина

Отрывок из книги Чего не стоит делать родителям публикуется с согласия издательства Генезис

Полоролевое воспитание детей в вопросах и ответах

Полоролевое воспитание детей в вопросах и ответах

Недавно мой сын пяти лет заявил, что хочет быть девочкой. Объяснить это желание он не смог. Не связано ли это с будущими отклонениями в сексуальной ориентации? Не повлияло ли на его развитие мое страстное желание до и во время беременности иметь девочку («получился» сынишка очаровательной куклой с длиннющими ресницами и девчоночьим характером)? Но дома ему об этом не говорят, и он прекрасно осознает свою принадлежность к мужскому полу. Стоит ли мне беспокоиться?

Ольга

Скорее всего, беспокоиться не о чем. Дети в этом возрасте часто экспериментируют в области пола. Интерес к другому полу может выражаться в желании попробовать себя в роли противоположного пола. Это своего рода игра; можно играть в богатыря, льва, Буратино, а можно… в девочку. И тогда ребенку надо предоставить такую возможность специально — предложив ему игру в «карнавал». Мама играет роль «папы», одеваясь в мужскую одежду, папа — соответственно роль «мамы» (тети), а сын — роль «девочки». Карнавал подчеркивает то, что эти переодевания — всего лишь временная игра. Но в этой игре любопытство и интерес ребенка к иной половой роли получат свое удовлетворение. Если своим поведением сын еще будет давать основания для беспокойства, обращайтесь за консультацией к психологу.

* * *

Моему сыну 3 года 10 месяцев. В целом ребенок нормально развит. Любит играть с девочками. Но любит надевать на голову косынку или полотенце (делать себе «волосы» и говорить, что он девочка), надевать бабушкину юбку как платье, покатать коляску. Пожалуйста, ответьте, может ли это быть признаком нетрадиционной ориентации?

Наталья

Вам не о чем волноваться. Ребенок «играет» в девочку, скорее всего уже хорошо зная, что он мальчик. Дети вообще любят играть «в кого-то» — в водителя, в паровоз, в птичку. Игры в девочку для мальчика или в мальчика для девочки стоят в этом ряду. Вы можете подыграть ему, подчеркнув тем самым, что это всего лишь игра: «Ты девочка, а я тогда — папа».

* * *

Моему сыну 4 года. В садик ходит с трех лет. Уже полгода очень дружат с девочкой из группы, все время хотят пожениться, придумывают имена для будущего ребенка. Недавно стал спрашивать, как рождаются дети. Рассказала с небольшими сокращениями. Но стала задаваться вопросом, не приведет ли такая тесная дружба к перекосам в развитии. А ограничивать их общение не очень получается — мы подружились с ее мамой и часто общаемся после садика и в выходные дни. Может, все само пройдет и я зря беспокоюсь?

Любовь

Ничего «опасного» в этой дружбе нет. Даже наоборот: эта дружба потом может помочь обоим детям строить свои отношения с противоположным полом в более позитивном ключе.

* * *

Сыну 5 лет, ходит в сад. Меня беспокоит следующая проблема: недавно он в группе стал целоваться с девочками (этот факт особо никого не волновал, как говорили воспитатели, все дети в группе любят играть в семью), но в последнее время он стал целоваться с мальчиками — это заметили те же воспитатели. Дома, в гостях, в общении с другими детьми вне сада этого не происходит. Подскажите, как мне поступить в этой ситуации — стоит ли мне как-то с ним поговорить или не обращать внимания и все само пройдет?

Ольга

Скорее всего в этом нет проблемы. Это все детские эксперименты и игры. С ним можно поговорить в том духе, что не всем детям может нравиться с тобой целоваться. Причем, скорее всего это может не нравиться мальчикам. Говорить об этом надо очень спокойно, естественно. Так же, как вы обсуждаете любые другие проблемы. Ругать и делать замечаний не надо.

* * *

Моей дочери 6,5 лет. Несколько месяцев назад воспитательница детского сада обратила мое внимание на то, что во время тихого часа моя дочь занимается онанизмом. Я обратилась в детскую поликлинику и получила совет не ругать и принимать препарат глицин. В последнее время характер заболевания обострился. Дочь постоянно стремится получить удовлетворение и не стесняется воспитателей. На их замечания реагирует, но потом о них забывает. Как быть?

Елена

Детский онанизм, вообще-то не так уж страшен и ужасен. Он не вреден для здоровья ребенка, поэтому излишней паники на этот счет ни у вас, ни у воспитателей быть не должно. Чаще всего детский онанизм свидетельствует о том, что ребенку не хватает положительных эмоций в жизни, возможно, налицо даже какой-то психологический стресс, переживания и пр. И ребенок, доставляя себе телесное удовольствие, компенсирует «недостаток счастья». Что вы можете сделать? Можно сменить обстановку, уехав вместе с дочкой куда-то отдыхать. Можно просто взять несколько дней отпуска и провести его вместе с дочкой, кататься на каруселях, смотреть ее любимые фильмы, наряжать ее кукол и пр. Дайте девочке почувствовать, что ее любят, о ней заботятся, ей рады, и проблема должна решиться.

* * *

Моей дочери 2,5 года. Довольно часто перед сном и по утрам, лежа в постели, она подкладывает подушку или игрушку под писю и начинает тереться о нее. Нужно ли реагировать на это и как?

Лена

Не бросили ли вы недавно соску? Не вышли ли вы недавно на работу? Дело в том, что подобное поведение ребенка свидетельствует о каких-то негативных переживаниях, которые ребенок пытается преодолеть, доставляя себе физиологическое удовольствие. Лучшее поведение родителей в аналогичных ситуациях — не замечать или отвлекать внимание ребенка на что-то другое и использовать каждую свою минуту, чтобы подарить ему радость. Как только у девочки появятся новые радости, она позабудет о своей привычке.

* * *

Моей дочери 3 года, она очень часто в трусики запихивает платки и говорит что это хвостик, и что она киса или птица. Меня это очень тревожит.

Елена

Тревожит вас это, наверное, потому, что вы подозреваете, что это может быть проявлениями детского онанизма. Детский онанизм скорее надо рассматривать как проявление детской тревожности (ребенку не хватает эмоционального тепла). Это одна из возможных причин. Вторая причина — просто проявление любопытства и желание «обыграть» тему своей половой принадлежности, что свидетельствует о нормальном развитии процесса половой идентификации ребенка, чем о каких-то отклонениях в этой области.

* * *

У меня внуку 2 года, племянникам 3 и 4 года. Все выросли в памперсах. Жарким летом в этом году дома, во всяком случае, не носили. Но меня беспокоит, что и внук, и племянники время от времени трогают свой пенис. Предполагаю, что это побочные явления современных «сухих и комфортных» памперсов. Что можете посоветовать в этой ситуации? Или все пройдет со временем?

Валентин

Нет ничего страшного в том, что мальчики время от времени трогают свой пенис. Ужас перед детским онанизмом достался нам в наследство от советской медицины и системы образования. В какой-то степени прикосновения к своему половому органу даже полезны, так как служат формированию половой системы мальчиков, будущих мужчин. А памперсы здесь скорее всего ни при чем.

* * *

Моему сыну 7 лет. Последнее время я стала замечать, что он как бы невзначай дотрагивается до пениса, поправляет трусы, а при просмотре мультфильмов, например, запустил руку прямо в трусы… Я в легком шоке, если не сказать больше. На вопрос, что его беспокоит или, может, болит, отвечает, что нет, все нормально. Подскажите, что это и как с этим бороться?

Наташа

По-моему, впадать в шок из-за этого не стоит. Это, по-видимому, очередной этап полового созревания у мальчика. Бороться с этим не надо. Просто объясните, что трогать себя в присутствии других не принято. Дети, склонные к онанизму, как правило, испытывают недостаток положительных эмоций. Доставляя себе телесное удовольствие, они как бы компенсируют для себя эту нехватку. Онанизм не представляет никакой опасности для здоровья детей. Просто он является сигналом того, что ребенок, возможно, из-за чего-то переживает.

* * *

Мой четырехлетний сын вызывает у меня озабоченность. Мне кажется, что он слишком сексуален. Постоянно целует маму, и недавно бабушка застала его за тем, что он прижимает младшую двоюродную сестру и начинает целовать.

Андрей

Не надо считать, что за поведением ребенка скрываются те же сексуальные мотивы, что у взрослых. Для детей это скорее игра, причем типичная игра для вашего возраста. Так что вам не о чем волноваться. Наоборот, вы можете гордиться тем, что ваш мальчик растет маленьким мужчиной. Дети, которых мама часто брала на руки, ласкала, сами любят обниматься и целоваться. Это говорит о том, что ваш сын эмоционально отзывчивый ребенок, развитый для своего возраста. Ни наказывать, ни внушать ему, что он делает что-то непозволительное, не стоит.

На вопросы отвечала Марина Зажигина

Отрывок из книги Чего не стоит делать родителям публикуется с согласия издательства Генезис

Непридуманные истории

Непридуманные истории. Из жизни психологов и их клиентов

Непридуманные историиЭта книга — истории из профессиональной и личной жизни психологов, умеющих глубоко и тонко чувствовать, способных принимать человека таким, каков он есть, и заражающих окружающих стремлением жить наполненной жизнью.

Люди, встречающиеся на их профессиональном пути, проникаются этим желанием, учатся ценить свою жизнь, не предавать себя, свои мечты и желания, быть открытыми любому опыту, мужественно принимать непростые испытания и переживания, выпадающие на их долю, не отказываясь при этом от своих личностных особенностей и уважая «инаковость» другого человека.

Книга предназначена для широкого круга читателей.

Главы из книги в нашем журнале

(публикуются с согласия издательства)

  1. Девочка, которая молчала…
  2. Как позволить себе любить

Содержание

О книге и о себе
Быль, или Вместо предисловия

Лилия Верейкина (Томск)

  • Дорога к себе
  • Виктория
  • Двойной удар (из опыта общения с мужчиной и терапевтом)
  • На перепутье
  • Пашка
  • Толик

Юлия Артамонова (Москва)

  • Я сожалею

Ирина Млодик (Москва)

  • Настоящий мужчина
  • Учитель
  • Путь хрупкого воина, не знавшего любви

Наталия Старова (Томск)

Елена Климова (Москва-Ампфинг)

  • Продолжение следует

Галина Колпакова (Москва)

  • Лунный мальчик

Евгения Медведева (Томск)

  • Дана (Совесть психолога)
  • Смерть клиента (Из опыта чувств от работы с онкологической больной)

Елена Шуварикова (Москва)

  • Как позволить себе любить. АРИНА
  • Как позволить себе любить. АЛЕКСАНДРА
  • Тревоги молодой матери (дневник женщины-психотерапевта)

Купить книгу в Интернет-магазине издательства Генезис

Непридуманные истории. Из жизни психологов и их клиентов / Под общ.ред. Е. Климовой, И. Млодик. (Здесь и теперь). – М.:Генезис, 2007. – 192с.

Девочка, которая молчала…

Девочка, которая молчала…

Наверное, у каждого терапевта есть свой «трудный» клиент. Вероятно, такой клиент просто необходим для профессионального роста. Совершенно очевидно, что к «трудному» клиенту не подготовиться. И уж точно, его невозможно потом забыть… Есть и у меня такая история про трудного клиента.

Главная героиня моей истории привыкла любое дело доводить до идеала. И привыкла мучиться от того, что идеал практически недостижим. Это проявлялось во всем: в подготовке уроков и отказе отвечать, если ответ не дотягивает до пятерки, в занятиях музыкой и необходимости обязательно занимать первые места в конкурсах, в увлечении рисованием и страхе перед началом каждого нового рисунка — а вдруг реализация окажется хуже замысла?

На одной из встреч эта удивительно серьезная для своего возраста девочка сказала, что если нет возможности сделать что-то суперхорошо, то и браться не следует.

Мы работали с ней уже полгода, а я все никак не могла нащупать ту ниточку, потянув за которую можно было бы распутать этот узел, состоявший из молчания, страха ошибиться, болезни и отчаянного желания быть счастливой и не одинокой.

Сначала ко мне на предварительную консультацию обратилась ее мама. Светлане было тогда шестнадцать лет, она перешла из общеобразовательной школы, где училась до этого девять лет (была круглой отличницей), в десятый класс лицея. В новом классе сразу обнаружились проблемы, которые до сих пор удавалось успешно не замечать: девочка очень трудно сходилась с новыми людьми. В конце концов забеспокоился классный руководитель — Светланино напряжение и тревога переросли в отказ от устных ответов на уроках (письменно она отвечала превосходно). Из разговора с мамой я узнала, что Света — третья дочь в семье, причем намного младше сестер. Она всегда была достаточно замкнутой, кроме того, практически с рождения девочка болела нейродермитом. Во время беременности мать пережила сильнейший стресс — ее мужа, Светиного отца, сбила машина, и он несколько месяцев пролежал в больнице в тяжелом состоянии.

— Знаете, я тогда ходила как потерянная. И одна мысль была — чтобы меня все оставили в покое, чтобы ничего этого не было… Я даже думала тогда, что эта беременность мне совсем не нужна, какой может быть ребенок, когда такое горе… Глупые мысли, но иногда мне страшно становится, что этим я дочери жизнь испортила. Нет, вы не подумайте, муж жив, и есть еще две старших дочери, и все они любят Ланочку, но… Она будто в коконе осталась…

Я слушала Светланину маму, ее ровный голос, спокойный рассказ о тяжелых событиях шестнадцатилетней давности и чувствовала… не столько сострадание, сколько профессиональный интерес. Надо же, психосоматика… Причем настолько очевидная — хоть бери классическую схему работы с кожными заболеваниями и действуй: исследуй, какие чувства и переживания клиентка блокирует, на какие эмоции у нее запрет, что с ней происходит, когда она сталкивается с трудными ситуациями, а потом постепенно ищи вместе с ней, как можно жить по-другому, не прячась в болезнь. И тогда, возможно, симптом уменьшится сам собой.

Я ждала прихода этой юной особы с нетерпением и энтузиазмом начинающего терапевта, которому заранее понятно, что и как надо делать. Наивная, я и не предполагала, какое испытание мне предстоит!

Девочка пришла и была готова работать. Проблема оказалась в том, что она совершенно не собиралась говорить. Вообще.

Я начинаю сначала осторожно, потом все более настойчиво и наконец задаю вопрос «в лоб»:

— Твоя мама сказала, что ты сама захотела поработать с психологом. Что тебе было бы интересно, важно?

Говорю так, а сама думаю, что этот дурацкий вопрос я задаю уже несколько раз за встречу в разных модификациях, а «в ответ — тишина». Как-то все не так складывается…

— Не знаю…

— Но тебе хотелось бы что-то изменить в своей жизни?

Опять глупость, полунамеки, которые моя собеседница не желает ни опровергнуть, ни подтвердить. Чувствую себя полной идиоткой, формальной к тому же. И так почти всю первую встречу. Впрочем, тогда я все-таки выкрутилась: рассказывала о возможностях терапии, о себе, вспоминала о своих переживаниях подросткового периода и следила за телесными реакциями сидящей напротив девочки. Вот она поднимает голову и смотрит (заинтересованно?), когда я рассказываю о том, как проживала свое одиночество в школе… Вот чуть наклоняется вперед и улыбается, когда в моем монологе по какой-то безумной случайности появляются домашние животные («Да, у меня тоже были коты…»). Вот напрягается, замирает и почти не дышит, когда в разговоре всплывает тема физического нездоровья…

К концу встречи я ощущала себя артистом разговорного жанра, устала безумно и почти с радостью думала, что на этом наше общение будет закончено. Каково же было мое удивление, когда на вопрос о ее готовности продолжить работу я получила согласный кивок. Более того, я заметила, что уходила девочка явно довольная (чем, спрашивается?), глаза ее сияли, и в движениях было больше свободы. Я же осталась с жалкими остатками своего энтузиазма и массой вопросов.

Что я имею? Девчонка шестнадцати лет, которая молчит… Чего хочет — не ясно. Чего категорически не хочет — вроде понятно: говорить, и особенно про болезнь (тема ее болезни действительно долгое время будет запретной). Ну хорошо, пока болезнь трогать не будем. Но как я буду ей помогать, если из нее слова клещами вытягивать надо? Что я вообще могу здесь сделать? А вдруг я не смогу помочь?!

Сегодня, просматривая описания наших встреч, я понимаю, насколько в тот момент мы были похожи. Я так же панически боялась ошибки. Так же хотела быть идеальной. Так же просчитывала шаги. Так же разочаровывалась в себе и своих возможностях. И так же… молчала об этих своих чувствах. Мне казалось мучительно невозможным признаться в своем бессилии, в своих трудностях, в своем напряжении при работе с ней.

Мы встречались каждую неделю. Светлана, как прилежная ученица, исправно приходила в назначенное время и добросовестно выполняла все, что я ей предлагала (в основном рисовала, иногда лепила). Она по-прежнему мало говорила, и хотя диалог между нами был, но носил он очень странный характер: я замечала, что с ней происходит при выполнении какого-либо задания, и озвучивала мои наблюдения, она же прислушивалась к своим ощущениям и кивала, соглашаясь или не соглашаясь со мной. Иногда, крайне редко, она все-таки говорила, и тогда мне казалось, что наконец-то мы сдвинулись с мертвой точки. Вот пример одной из таких встреч.

Тогда я впервые предложила ей порисовать. Задание было неопределенным: нарисовать что-нибудь про себя. На это Света согласилась охотно, правда, заметила, что рисовать будет мелками, а не красками, потому что красками может хорошо не получиться. Я тогда еще не знала, насколько важно ей, чтобы все получалось хорошо. Вся картинка заняла ровно половину листа (нижнюю). На ней были изображены одинокое дерево, трава и плотная сине-лиловая туча сверху, отделяющая зарисованную половину листа от чистой, сквозь тучу проглядывало солнце. Рисунок показался мне очень «говорящим», особенно привлекала мое внимание эта сине-лиловая туча и то, что у рисунка явно было две части: внутренняя и внешняя. Меня просто подмывало интерпретировать, проводить параллели с нейродермитом — так сильно эта туча напоминала высыпания на ее коже. И в то же время намного важнее было что-то услышать от нее самой. Я рискнула ее разговорить.

— Может, немного расскажешь, что ты нарисовала?

— Не знаю… Дерево, туча, солнце… Это просто рисунок.

Моя собеседница явно пыталась остаться на формальном уровне. При этом очень внимательно вглядывалась в рисунок, как будто не хотела его «отпускать». У меня же появилось такое ощущение, что я опять веду двойной разговор: мне что-то кажется, о чем-то я догадываюсь, но что толку от моих фантазий, если эта информация остается незначимой для Светы?

— Тебе нравится то, что получилось?

— Не знаю… Да, наверное…

— Ты ведь рисовала про себя? Так где здесь ты?

— Не знаю…

— Но что-то есть важное в твоем рисунке?

— Не знаю, но я ВСЕГДА РИСУЮ ОДИНОКИЕ ДЕРЕВЬЯ.

— Это как-то похоже на твое одиночество?

Вообще-то это была провокация с моей стороны. Светлана НЕ ГОВОРИЛА про свое одиночество, это я так интерпретировала ее рисунок от отчаяния и понимания того, что она опять от меня ускользает. А мне было так жаль терять возможность приблизиться к истинным переживаниям этой загадочной девчушки, так надоело «танцевать на одном месте», так грустно вдруг стало от осознания своего одиночества в отношениях с ней, что я ПРИПИСАЛА свое состояние ей… Она замерла, долго молчала, а потом заплакала. И это были ее первые слезы за все время терапии и, кажется, за последние несколько лет. Неужели я добралась до чего-то важного? Как хорошо, что я не привязалась к этой интригующей туче. Тема одиночества всплыла, и пусть это была моя провокация, но всплыла она с полного согласия моей клиентки. Это была ее ответственность. Наконец-то ЕЕ ответственность, а не только моя.

— Что бы ты все-таки хотела?

— Я бы хотела не быть ТАКОЙ одинокой. Научиться жить как-то по-другому, радостнее, что ли…

В ту встречу мы еще немного говорили и много молчали. Об одиночестве. О том, что про это даже думать тяжело, не то что говорить вслух. О том, что даже с мамой невозможно говорить об этом, ведь в семье принято делать вид, что все хорошо и проблемы нет.

Пожалуй, именно тогда произошел перелом в наших отношениях: Светлана, столько лет успешно прятавшаяся от самой себя и от мира, наконец-то встретилась со своими чувствами и переживаниями. И при этом НЕ была одна. Она плакала, была такая трогательно беззащитная и близкая, что я чувствовала, как у меня самой на глазах появляются слезы, и позволяла себе плакать вместе с ней. Что-то настоящее произошло между нами.

В тот день мне показалось, что терапия наконец-то сдвинулась с мертвой точки. И она действительно сдвинулась… Но не совсем так, как я это себе представляла. Я ждала, что теперь-то в наших встречах будет больше ее активности, что Света хоть немного начнет говорить. И она начала говорить… Только не со мной. У нее, весьма неглупой и очень симпатичной девочки, вдруг появились приятели в классе, с которыми она непринужденно болтала на переменах. Что-то изменилось и дома: ее отец пришел ко мне «познакомиться с психологом, который совершил какое-то чудо с его дочерью», и рассказал, что впервые за много лет в его отношениях с дочкой «появилась жизнь».

Но в моем кабинете эта маленькая партизанка по-прежнему молчала, что не мешало ей исправно выполнять все задания. Менялись цвета и характер ее рисунков — от бледно-голубого, слабыми штрихами, к ярко-желтому и оранжевому с сильным нажимом. В момент рисования ее мордашка лучилась от удовольствия, но на мои вопросы она по-прежнему не отвечала, как будто хранила обет молчания.

Мне становилось трудно, скучно, тоскливо. Все наше взаимодействие начало терять для меня смысл. Я не получала обратной связи от нее, совершенно не понимала, какую роль играю в ее изменениях, и замечала, что с каждым разом мне все больше хочется придумать тысячу причин, чтобы отменить встречу.

Однажды Света пришла ко мне совершенно расстроенная, почти со слезами. Оказалось, что ее расписание изменилось и на этой неделе нам придется отменить встречу. Признаюсь, первой моей реакцией был вздох облегчения. Светлана же казалась искренне огорченной. Неужели, несмотря на все мои переживания, эти встречи были настолько ценными для нее? Что являлось для нее стимулом к продолжению терапии? Боже, эта особа — сплошная загадка!

На следующей встрече я решила во что бы то ни стало прояснить наши отношения. Я чувствовала, что если не сделаю этого, то просто не смогу больше с ней работать — либо изведусь от осознания своей неэффективности, либо буду мучиться от неопределенности. И я предложила ей создать что-нибудь вместе… В тот период я увлекалась арт-терапией, особенно с глиной, которая позволяла, помимо прочего, задействовать тактильные ощущения. Света и раньше охотно выполняла упражнения с глиной — ей нравился процесс создания фигурок. Правда, удовольствие она получала только от работы «вслепую». Как только она открывала глаза и видела свое реальное творение, ее настроение падало. В первый раз меня это удивило, но Света быстро «успокоила» меня, сказав, что это «обычное дело, когда все получается намного хуже задуманного». Именно тогда впервые прозвучала мысль о том, что стоит браться только за то дело, которое можешь сделать идеально. Этот гениальный тезис принадлежал ее маме и до сих пор не вызывал у Светланы ни малейшего сомнения.

Итак, мы начали создавать совместную глиняную скульптурку, которая могла бы послужить метафорой наших отношений. То, что получилось, наконец-то расставило все по местам: она слепила и идеально отшлифовала шар, я же — нечто вроде вазы (подставки), в которую моя партнерша и положила свой шар «с чувством глубокого удовлетворения». А потом лукаво посмотрела на меня, всем видом говоря: «Ну что, понятно тебе?» Чего уж тут непонятного! Все, что ей нужно было от меня — безоценочное принятие, то, чего ей не хватало в отношениях с «правильной» и требовательной матерью. Кроме того, по-видимому, у меня можно было учиться совершать «неидеальные» поступки. Ведь я же как-то умудрялась получать удовольствие не только от процесса лепки, но и от результата, причем вне зависимости от того, идеальным этот результат оказался или так себе. Главным было то, что у нас с ней получилось что-то совместное, я искренне радовалась этому.

А тем временем в реальной жизни моей клиентки продолжались изменения. Она стала более открытой в общении, позволяла себе рисковать и ярче проявляться, начала чаще предъявлять свои желания и неудовольствия, радости и огорчения. Но в терапии по-прежнему МНЕ зачастую приходилось озвучивать ЕЕ чувства. Хотя иногда ее «прорывало», и тогда это были моменты моих маленьких триумфов. Мне больше не хотелось форсировать события — я приняла темп и специфику ее изменений. Вместе с тем учебный год подходил к концу, заканчивалось и время ее терапии.

А как же нейродермит? Мы почти не работали с этим симптомом — все-таки это была ОЧЕНЬ запретная для нее тема, — но площадь пораженной поверхности, яркость высыпаний и зуд явно уменьшились, причем уже в самом начале нашей работы. Я могу только предполагать, что первоначально на кожу проецировались Светины переживания, особенно негативные чувства (раздражение). Кожа выступала своеобразной метафорической границей, до которой чувства доходили и на которой они проявлялись. Когда в терапии Светлана начала рисовать, граница была как бы перенесена с кожи на бумагу. Когда же она научилась еще и открыто выражать свои эмоции, когда стала более осознанно жить и перестала прятаться за спасительную недостижимость идеала, отпала необходимость в симптоме…

Иногда я задаю себе вопрос: что заставляло меня тогда так сильно стремиться быть хорошим терапевтом? Неужели это возможно — «заражаться» от своего клиента его способом контакта — или, что вернее, неконтакта — с миром? Что это — перенос, контрперенос или что-то еще? Я читаю умную психотерапевтическую литературу, анализирую свой опыт, что-то понимаю, но… Каждый раз, в каждой новой терапевтической встрече я проживаю целую жизнь, «заражаясь» проблемой клиента, осознавая, что это со мной происходит, «выздоравливая» и, надеюсь, помогая «выздоравливать» ему. По-другому почему-то не умею. А может быть, не хочу.

Автор — Наталия Старова

Глава из книги Непридуманные истории из жизни психологов и их клиентов публикуется с согласия издательства Генезис

Как позволить себе любить

Как позволить себе любить

Когда она приходит, я несколько дней болею.

На что это похоже? Это как в юности — сильные чувства, захватывающие меня целиком. Ни о чем другом не могу думать, перед глазами только ее лицо — такое красивое, такое тонкое, такое… Ее черные глаза, которые прячутся под челкой и иногда, как молнией, обжигают все внутри меня. Я волнуюсь. Я вся горю. Я желаю ее. Я боюсь ее. Мне кажется, я люблю ее.

Что делать? Прекращать терапию? Прекращать терапию! Прекращать??? И я больше не буду видеть ее раз в неделю… Не буду говорить с ней… Не буду испытывать вместе с ней минуты человеческой близости, тревогу и волнение… Это кажется совершенно невозможным…

Она пришла ко мне еще восьмиклассницей. Позвонила в психологический центр, где я работала психологом-консультантом, и записалась на прием через секретаря.

— Как тебя зовут? Из какой ты школы? И какая у тебя проблема?

— Я влюбилась в девочку…

…(Пауза.)

— Я не знаю, что мне делать. Мне хочется умереть.

— Наш секретарь — Наталья Дмитриевна — женщина пенсионного возраста, без какого-либо психологического образования, но с тонкой душой, — приняла трудное, но единственное в той ситуации решение:

— Я попробую записать тебя без родителей.

Так Арина попала ко мне на прием. Только через четыре года, когда наши отношения прошли через обиды и злость друг на друга, откровенность и слезы, ее уходы и возвращения, она призналась: «Я сидела перед кабинетом и впервые в жизни без родителей пришла просить помощи у взрослого человека, который называется психологом. Я даже не представляла себе, как может выглядеть этот психолог. И я надеялась… Но не эта же молодая красивая женщина?! Господи! Только не эта молодая красивая женщина! Эта?!»

И я тоже была сражена наповал. По роду своих занятий я принимала подростков, которых приводили в центр родители, — пьют, курят, колются, не ночуют дома, уходят из школы… Можете представить — как они выглядели! И вдруг тут это чудо. Симпатичная отличница, в которой все — от аккуратной кофточки до правильно построенной речи — выдавало хорошее воспитание и высокий для ее лет уровень интеллектуального развития.

Она волновалась, краснела, сдерживала в себе тревогу, и все же тупиковая жизненная ситуация заставляла ее говорить:

— Я влюблена в девочку из моей школы. Из девятого класса… Она необыкновенная. Она такая красивая, такая умная, такая хорошая… Только она избегает меня…

— Ты хотела бы с ней дружить? — Я понимала, что то, о чем я спрашиваю, как-то глупо и не про то, что под ее волнением и смущением есть какая-то острая боль, и вина, и сильная тревожащая «неправильность». Но как мне спрашивать об этом?..

— Да, я хотела бы с ней дружить. Но по-другому… Я влюблена не только в ее душу, но и в ее тело…

Бред! Бред! Что она говорит?! Она сама-то понимает — что она говорит?! Ну конечно, это просто то, о чем она наслушалась с экрана телевизора — модные нынче разговоры о голубых и розовых… Хочет выделиться. Хочет решить этим проблему отсутствия эмоционального контакта со своими родителями. Интересно, с кем ей трудно общаться?.. С отцом или с матерью? Все это проносилось у меня в голове с бешеной скоростью. А она продолжала:

— У меня много друзей. И парней, и девчонок. Есть парень, который влюблен в меня. Но с ним я только дружу. Он меня не волнует. Ну, понимаете, не волнует мое тело. А ее я хочу. Меня так тянет к ней. Меня так трясет от волнения, когда я ее вижу…

Я слушала ее рассказ, кивала, задавала вопросы, а сама все просчитывала версии у себя в голове.

Версия первая. У нее на самом деле проблемы с матерью: нет близости, тепла, любви, вот она и ищет все это во взаимоотношениях с этой идеальной девочкой.

Версия вторая. Проблема во взаимоотношениях с отцом (или с братом?).

Например, психологическая травма, не позволяющая создавать близость с мальчиками.

Может быть, вообще отца никогда не было?

Версия третья (вовсе не психологическая). А может быть, это тот самый чисто физиологический случай с геном гомосексуальной любви в крови. И тогда… И тогда что?!

Но это вертелось у меня в голове. Для гештальт-психолога логика, мысли, версии — дело пятое. А что я чувствую? В этом диапазоне у меня творилось нечто… сильно волнующее, захватывающее меня целиком, поднимающееся горячей волной от живота до горла.

Но она продолжала:

— Я попробовала подойти к ней один раз, другой, пробовала дарить ей подарки, пробовала писать письма. Все бесполезно — она избегает меня. И я не хочу жить. Все становится бессмысленным, если… Понимаете, я ведь даже ни с кем не могу поговорить об этом. Вы — первый человек, кому я все это рассказываю. Может быть, я ненормальная? — Все было в ее глазах: испуг, боль, удовольствие — одновременно.

Как тут про родителей? Мне кажется, я превратилась просто в зеркало. В зеркало, отражающее ее всю, до последнего нюанса чувств. Я переживала страх, боль, невероятное тепло и сочувствие к ней. И еще понимание. Мне кажется, это тоже чувство…

Сидящая передо мной девочка-клиентка была одна со всеми своими страстями и страхами. Совершенно одна. И я, уже умудренный опытом терапевт, владеющий техниками и теорией, в тот момент не нашла ничего лучшего, как просто рассказать ей все, что произошло со мной двенадцать лет назад, когда я переживала трагедию своей собственной любви. Через некоторое время после этого драматического момента я вышла замуж, многое прожила в своих отношениях с мужем…

Сейчас я уже не помню, как она слушала меня, какое выражение лица у нее было. Когда я закончила говорить, между нами повисло такое молчание, которое бывает только у людей, доверяющих друг другу настолько, что они не боятся чувствовать молча.

То, что унесла она из моего кабинета в эту первую встречу, трудно, наверное, назвать просто «поддержкой». То, с чем осталась я после ее ухода, можно описать словами «потрясение» и «страх».

Про ее родителей мы поговорили потом. На следующих встречах. Благополучная семья — интеллигентные мама и папа, есть еще младший брат. Нет, проблем во взаимоотношениях нет. Больших скандалов и запретов не бывает. Получается обо всем договариваться.

— Дело не в родителях, Елена Владимировна, я объясняю вам. Дело во мне самой и моих отношениях с любимой девушкой…

И мы работали с тем, что для нее самой было важно. После того как Арине удалось пережить на наших сессиях (и между ними) проблему непонимания «подруги», принять себя с этими странными, непохожими на других, чувствами, выйти из депрессивного состояния, она исчезла.

Прошли весна, лето и осень, и она вновь нарисовалась у меня в кабинете. На этот раз больше всего ее тревожила она сама: «Я одинока. Одинока не потому, что у меня нет друзей. Одинока потому, что чувствую себя непохожей на всех них. Девчонки сплетничают о парнях, заводят романы, а мне это неинтересно. Попробовала со своим парнем, влюбленным в меня, обсудить это. Рассказала о своих желаниях любить женщину. Он был удивлен. Но, по-моему, понял. Он обещал помочь мне познакомиться со взрослой женщиной, кажется, проституткой. Это не то, что мне надо. Но хочется хоть как-то двигаться, реализовывать себя, искать… Понять, что в моих желаниях — истинно, а что придумано…»

Во второй раз я удивилась этой девочке: она учится в девятом классе, а рассуждает и чувствует на все двадцать, а может быть, тридцать лет… (Когда приходит истинная глубина переживания себя и своей индивидуальности в этом мире?..)

И мы продолжили нашу психологическую работу. Я опять пробовала исследовать ее детскую историю, и опять она не видела в этом ничего, помогающего ей понять себя. Однако теперь у нее было больше мужества, силы и терпения, чтобы шаг за шагом проходить в глубинные слои своей личности и своего бессознательного, где действительно больно, одиноко, непонятно и страшно. Мы рисовали, говорили, проигрывали роли. Она пробовала новые стратегии поведения и использовала в своей жизни полученный опыт переживания своих чувств во время сессии. Как бы я сама ни сомневалась в этом, как терапевт, она все больше приходила к ощущению себя лесбиянкой. Она все больше принимала в себе эту часть и все больше успокаивалась. И правда, любовь к женщине давала ей столько энергии, столько удовольствия, что это удивляло и пугало меня. Мое твердое внутреннее терапевтическое убеждение, что это ее блажь (вторичная выгода, замещающая потребность) — «пройдет, как только нам удастся обнаружить истинную, базовую, фрустрируемую пока потребность…» — все чаще казалось мне самой мифом.

Я шла ва-банк: просила профессионального совета у Нифонта Долгополова и Георгия Платонова — моих коллег, стимулировала Арину на отношения с мальчиками, обсуждала непростые перспективы ее будущей жизни, игнорировала ее лесбийскую часть вовсе, обсуждая другие темы, — ничего не помогало. И так и эдак выходило, что построить близкие, настоящие, любовные отношения с женщиной — ее истинная потребность. И тут я встретилась лицом к лицу с тем, что называется в терапии «материнским контрпереносом». Страх и ощущение бессилия — вот то, что я ясно чувствовала на этом этапе терапии.

И я договорилась с коллегой о совместной сессии. Точнее, чтобы он поработал с Ариной, а я понаблюдала. Может быть, со стороны мне удастся увидеть что-нибудь новое? Что-нибудь из того, что я не использую для развития ее гетеросексуального поведения.

На встречу с мужчиной-терапевтом она пришла как боец. В косухе, чуть ли не в цепях — было видно, что смущение она прикрывает нарочитой грубостью. «За эти полтора года она изменилась даже внешне», — подумала я. И посмотрела на своего коллегу. Он был как никогда расслаблен, весел и, по-моему, возбужден. Он с первой минуты стал общаться с ней, как со взрослой женщиной. Вот чего не хватало мне! Быть мужчиной. И этим вызвать на контакт ее женскую (в смысле откликающуюся на мужчин) часть. Я уже внутренне потирала ладони от удовольствия. Я уже заготовила хвалебную речь своему коллеге: «Ты — супер! Все-таки ты профессионал от Бога, как ты все чувствуешь, как ты с первой минуты реагируешь бессознательно именно так, как необходимо… Именно про то, что нужно…» Но что такое? Куда девается на глазах это сексуальное напряжение между ними? Что моя клиентка? А моя Арина всем своим видом говорила: «Все это хорошо, конечно. Мне нравится, что я вам нравлюсь, но мне бы не про это вообще…»

В результате мой коллега, по-моему, не выдерживает: «Ты мне прямо скажи — ты спала с кем-нибудь в реальности, с женщиной ли, с мужчиной ли — все равно? Нет?! Вот я смотрю на тебя — красивая молодая женщина… Классная такая, привлекательная… Что ты к нам-то ходишь — страдаешь? А не знакомишься и не пробуешь реальной сексуальной жизни?!»

После этой сессии она пропала на год.

Пришла вновь в начале 11-го класса. Я даже не узнала ее в дверях. Высоченная, с широкими, кажется, накачанными плечами и с цветами в руках.

— Елена Владимировна, я пришла поздравить вас с днем рождения и договориться о встрече. Мне очень нужно поговорить. Больше всего я жалею о том, что каждый раз не доводила работу до конца. Как только появлялось облегчение — убегала. Теперь я настроена на серьезную длительную терапию. Мне нужна помощь. Я достигла в своих контактах того, чего я хотела. Но от этого не стала счастливой.

… Я была в шоке. Нет, я была уверена, что она придет. Я часто вспоминала ее, когда делилась со своими студентами какими-то приемами гештальт-работы. Я была шокирована не тем, как она изменилась внешне (маскулинная молодая женщина с мужской стрижкой и в пиджаке), не тем, как она изменилась внутренне (в школе по-прежнему блестящие успехи, только в каждом слове — уверенность, резкость, напор). Я была в шоке от себя самой.

Меня трясло мелкой дрожью…

Поначалу я задвигала это свое состояние на задний план: благо работы с ней в этот раз было предостаточно — она действительно дозрела до настоящего, экзистенциального переживания себя в этом мире. Она так нуждалась в контакте со мной как с психологом и уже близким человеком, чтобы грустить о своем одиночестве, открыто злиться на отца, оказывающего большое давление на психику, наконец, вспомнить свои первые пять—семь лет жизни, когда чувствовала себя брошенной своими родителями.

— Я как будто закапываюсь все глубже и глубже, — признавалась она. — Нет, знаете, наоборот — я откапываюсь… Все выходит, выходит… Я как будто снимаю груз со своих плеч. Мне становится легче. А ведь я не часто позволяю себе говорить о своих чувствах.

Она действительно была готова не только чувствовать — глубоко и сильно, но и осознавать, проговаривать болезненные для себя темы. Была готова делиться со мной всем, что происходит в ее душе. Настало самое время поговорить о наших отношениях.

Я готовилась к этому разговору десять дней — прислушивалась к себе, проверяла свои «контрпереносы», представляла, как она может воспринять те или иные мои слова обо мне. Было совершенно необходимо «вскрыть» тот пласт переживаний, о котором мы мало говорили — или не говорили вовсе, — о ее волнении на наших встречах, о моей дрожи и возбуждении. Но самое главное — о наших страхах признаваться в этом. По крайней мере мой страх захватывал меня при одной мысли об этом разговоре: «Как я буду говорить о таких “нетерапевтических” чувствах? Сможет ли она, по сути, совсем еще девочка, правильно понять меня, не испугаться и пройти через это тонкое место в наших терапевтических отношениях?»

Первые семь—десять минут нашей встречи все эти сомнения еще тормозили меня, чтобы начать разговор, пока я слушала о том, что у нее происходило за эти дни, с прошлой сессии. Я совсем была уже готова «убежать в возникающую тему» о проявлении ее слабости, как вдруг связала эту тему с тем, что задумывала… И я начала:

— Как ты себя сейчас чувствуешь?

— Довольно-таки спокойно. Правда, немного неуютно… Из-за освещения. Оно яркое.

— Какую ерунду ты несешь! А от чего на самом деле ты чувствуешь себя неуютно?

— На самом деле я чувствую в себе желание не говорить ни о чем… Поэтому и получается, наверное, такой бред. Такое бывает — в глубине души знаешь, что это тебе нужно, а что-то внутри не дает… Интересно, что это такое, что подавляет во мне желание разговаривать?..

— Я как раз сегодня хотела об этом с тобой поговорить.

Она оживилась, расслабилась — сейчас будет речь не о ней, и напряжение спало.

— Я хочу обсудить наши с тобой отношения.

— Хорошо.

— Что ты думаешь по этому поводу?

Длинная пауза. У нее изменяется дыхание:

— Проще думать, что наши с вами отношения являются официальными — психолог, пациент. Это ни к чему не обязывает. Любые другие отношения предполагают взаимный диалог. Я часто обжигаюсь об это …

— Ты боишься?

— Да. Это часто переходит границы. Я строю с человеком отношения, в которые никто не имеет права вмешиваться. Только мы вдвоем. А здесь я не имею права на это. Я — просто клиентка.

— Да, это более безопасно. Это более безопасно для тех чувств, о которых мы не говорим. Я много думала об этом и хочу тебе о многом сейчас сказать… Мне очень страшно говорить об этом, но мое желание обсудить наши чувства друг к другу сильнее его. Я хочу сказать тебе несколько вещей… Первое: я думала о том, что не могу с тобой дальше работать, необходимо передать тебя какому-то другому психологу, потому что я заметила, что часто чувствую рядом с тобой возбуждение. Я ловлю себя на том, что не могу говорить, что боюсь, что говорю неискренне, не присутствую как личность, целиком…

(Мой Бог! Что я испытывала в этот момент! Судорожно вытирая платком мокрые ладони, я была готова провалиться под землю от стыда и страха…)

— Мне это, с одной стороны, мешает, с другой стороны, я понимаю, что все, о чем ты рассказываешь, очень сильно касается меня — в том смысле, что ты очень похожа на меня… И с этой точки зрения я тебя очень хорошо понимаю. Я даже обнаружила — когда думала, кому я тебя могу передать, — что не могу найти такого психолога из известных мне, который понимал бы тебя так, как я тебя понимаю. В моменты отчаяния я думала, что обязательно должна это сделать — передать тебя другому психологу, для того чтобы ты делала настоящую терапевтическую работу для себя. А в другие моменты мне казалось, что именно потому, что я похожа на тебя, и потому, что я знаю, о чем ты говоришь, и могу поделиться тем, что происходит со мной, может быть для тебя шансом для настоящего изменения твоей жизни… Как ты сейчас воспринимаешь то, что я говорю тебе?

…Конечно, можно было догадаться заранее — она среагировала не на мои признания о возбуждении (ведь где-то в глубине души она все это знала!), она обиделась на мою мысль передать ее другому психологу.

— За эти четыре года я привязалась к вам. Я знаю, что никто из специалистов не сможет дать мне то, что даете вы…

— Но ты же не знаешь…

— Я чувствую то, что даете мне вы…

Господи! Она даже здесь ответила словами, которые я уже слышала в моей жизни в ее возрасте — мужчина, моя первая любовь, говорил мне тогда: «Никто не будет любить тебя так, как я. Не потому, что я заранее знаю этих людей. А потому, что я знаю себя».

— Я думаю, что никому уже не доверю то, что доверила вам. Но если вам это неудобно — я могу уйти. Я займусь собой сама. Начало положено. Пусть это и будут многие годы…

Это был урок. Она, эта семнадцатилетняя девочка, преподала его мне, женщине почти вдвое старше ее. Я боялась «неприличного», не книжного, а по сути настоящего чувства. Стыдясь своей «неправильности», опасаясь нарушения какого-то там мифического этического кодекса, я, как типичная «училка», стала запугивать ее разрывом нашего контакта. Я не доверяла себе, ей и нашей человеческой близости. А скорее всего мой страх заслонял мое доверие. Слезы подходили к моим глазам, и я призналась ей в своей слабости — отказаться от нее, чтобы защититься от сильных чувств. И мы стали говорить о доверии и недоверии друг к другу. И даже после этого в ней оставалась какая-то настороженность, какое-то опасение.

Я понимала, о чем она пытается сказать, что ее пугает и одновременно притягивает — возможность наших сексуальных отношений. И я сказала то, что должна была сказать ясно и определенно.

— То, что я призналась тебе в своих чувствах, в своем возбуждении и своем страхе, не означает, совершенно не означает того, что я предлагаю тебе какие-то другие отношения, кроме терапевтических. Это не означает, что я предлагаю тебе любовные отношения. Я только хочу быть искренней и открытой с тобой. До конца.

— А что же нам делать со своими чувствами?

— Мы будем говорить о них, когда будем переживать их в нашем контакте. Говорить и переживать вместе.

— Да. Я поняла это. — Она вздохнула. Мне показалось, это был вздох облегчения и сожаления одновременно. Я чувствовала то же самое.

Итак, мы сделали это! Мы прошли через этот разговор — пережили стыд, неловкость, страх и остались в терапевтическом контакте. Остались в близости.

— То, что сейчас произошло… Это то, что происходит обычно с моими женщинами. Только это происходит у меня без слов, без разговоров. В действиях. А сейчас мы просто говорили… — Она была мягкой, милой, нежной, как никогда, открытой и… настоящей женщиной.— Я чувствую, что наши сессии в последнее время стали намного искреннее…

— Наверное, ты и я перестали бояться близости. Человеческой, душевной… Мы обе повзрослели за эти четыре года… Стали больше позволять себе чувствовать и говорить об этом.

Но это было только начало.

Мы расстались на десять дней. «Мне хочется подольше побыть с тем, что произошло. Еще раз одной “пожить” про это», — сказала она, когда уходила. Я верю, что все, что происходит между людьми — материально. Это то, что называется опытом. И через несколько встреч «ни о чем» (типа разговора о защите своих границ в кругу друзей) она сама вернулась к подлинным переживаниям.

— Знаете, а ведь у меня так ничего настоящего ни с кем и не было. Я спала один раз с парнем, множество раз с женщинами — но с ними я была только телом. Душой, общением, разговором я с ними никогда не была. Даже, может быть, специально. Я как будто боялась все это время встретиться с человеком целиком — всем, что во мне есть. И той, и другой половиной… Я боюсь, что отдамся человеку вся, на всю жизнь и… и ошибусь. Вот тогда я по-настоящему останусь одна и одинока. Я действительно боюсь этого… — Она была растерянна.

— Я понимаю твой страх, он мне знаком. Да, ты можешь ошибиться. От этого никто не застрахован. Но если ты не рискуешь, то вообще теряешь шанс пережить настоящую близость, понимаешь? — И я заплакала. Слезы катились у меня по щекам и предательски не останавливались. Отчего я плакала? Я безумно сопереживала ей. Мне было так жаль ее, и вместе с этим я чувствовала так много тепла и любви к ней, так много нежности, что от этих острых чувств и не останавливались мои слезы. Все это я и сказала ей. И еще о том, что очень хочу взять ее за руку, обнять и передать все эти чувства. И когда она переборола свой страх, и мы держали друг друга за руки — в ее глазах были слезы.

— Меня никто никогда так не держал. Я никогда этого не чувствовала… Я очень хочу заплакать. Навзрыд. Но не могу. Однажды в детстве, когда я заплакала, мои родители сказали мне — «нужно справляться со всем самой». С тех пор я никогда не плакала. И никто не давал мне такой поддержки. Даже мама.

— Телесное тепло — это совсем не плохо, Арина, ты знаешь это?

— Да, и я хочу научиться быть настоящей женщиной — мягкой, нежной, открытой… По-моему, у меня стало это получаться последнее время.

— Для меня ты сейчас такая…

Вот теперь мы как никогда уже были близки к этому простому, но самому важному для Арины осознанию: «Мне хочется простой человеческой близости, тепла, принятия, любви, а я пытаюсь заменить это сексом».

Для Фрица Перлза, основателя гештальт-терапии, в этом месте работа была бы закончена. Но мне представлялось важным еще немного поддержать ее на этапе проверки нового опыта в реальной жизни.

И я предложила ей участвовать в терапевтической группе, которую мы с коллегой начинали в это время для других наших клиентов, переживающих экзистенциальный кризис. Группа была завершающим этапом терапии для этих людей. И для Арины это было, по моему мнению, кстати.

Мои ожидания оправдались. Она действительно сделала в группе серьезные шаги для себя. Вспомнила, что приблизительно с девяти лет перестала прикасаться к людям и не позволяла никому прикасаться к себе, потому что видела в этом «что-то мерзкое, эротизированное» (с ума сойти — эротизированное равно мерзкому!). А после наших сессий стала позволять себе прикасаться к близким, родным людям — мужчинам и женщинам. «Это что-то такое детское и такое приятное», —говорила она про это с улыбкой.

Теперь ей не нужна моя постоянная поддержка — ее связи с людьми стали более открытыми, близкими и счастливыми.

Иногда мы пересекаемся в разных местах. Я чувствую большую нежность и уважение к ней. Но в этом нет боли. В этом есть много радости.

Автор — Шуварикова Елена

Глава из книги Непридуманные истории из жизни психологов и их клиентов публикуется с согласия издательства Генезис

Приобщение к чуду

Приобщение к чуду или неруководство по детской психотерапии

Приобщение к чудуВ книге, которая не случайно имеет подзаголовок «Неруководство по детской психотерапии», автор в удивительно доступной, недирективной форме рассказывает о том, как строится психотерапевтическая работа с детьми: с чего начинается, на чем основывается, к каким результатам приводит; какие подводные камни встречаются на этом пути. Множество живых и пронзительных историй, изложенных в книге, дают ощущение сопричастности происходящему и сами по себе оказывают терапевтическое воздействие на читателя.

Издание адресовано детским психологам, психотерапевтам и родителям, которые стремятся понимать своих детей.

Главы из книги в нашем журнале

(публикуются с согласия издательства)

  1. Подросток – это не диагноз
  2. Мутировавшее зерно. Инфантильные дети
  3. Арт-терапия

Купить книгу в Интернет-магазине издательства Генезис

Приобщение к чуду или неруководство по детской психотерапии – М.: Генезис, 2007. – 192 с.

Автор — Млодик Ирина

Подросток – это не диагноз

Подросток – это не диагноз

Каждое утро вы встречаетесь с другим человеком, чем тот, которому вчера говорили «добрый вечер», – так говорят про подростков, чьи тело, мироощущение и настроение меняются так быстро, как бывало только в самом раннем детстве.

Часто родители, приходя ко мне, жалуются на то, что в их семье растет подросток, так, как будто говорят о тяжелой болезни. Подросток – это не диагноз, говорю я им, и даже не возраст – это особое переживание, если хотите, способ жить. Переживание, связанное прежде всего с рождением Я или, говоря гештальтистским языком, фигурой «Я». В процессе рождения этой фигуры подростку очень непросто, поскольку, с одной стороны, он слит с неким своим грандиозным образом и с другой – одновременно идентифицирован со своим базовым изъяном, а к себе реальному ему мешает обратиться реальный и всепоглощающий стыд. Стыд и страх – вот два основных и очень сильных чувства, которые испытывает ребенок, проходя через этот кризис.

Будучи уже изгнанным из мира детства, но еще не принятым во взрослый мир, подросток чувствует, что ему нет места на земле, пока он не найдет ответа на вопрос: «Кто Я?» И он ищет его, рассматривая себя перед зеркалом, активно тусуясь в компаниях больших и маленьких, отделяясь от родителей, страдая и мучаясь в поисках собственного места. И это чрезвычайно важно для него сейчас и для всей его последующей взрослой жизни. Поскольку если по каким-то причинам он не сможет найти ответ на этот вопрос, то у него есть шанс застрять в этом возрасте, так и не пережив его кризис, который так и останется вечным кризисом его жизни. Нерожденное Я так и останется вечной фигурой, заслоняющей реальную жизнь с многообразием ее возможностей и перспектив.

Если же кризису будет суждено пройти и завершиться, то рожденное Я перестанет быть фигурой, и тогда в поле уже не подростка будет шанс появиться новой фигуре: миру возможностей, новым встречам и отношениям, собственной реализации, будущим достижениям – всему тому, что обеспечивает развитие и процветание.

Часть психологов рассматривает подростковый возраст как переход из детства в пространство взрослости, но мне ближе те, кто считает, что это состояние описывается скорее как переход от смерти к рождению. Подросток в период «умирания детства» сравним с новорожденным, который умирает в одном качестве, чтобы родиться в другом. Таким образом, всего за несколько месяцев он переживает эти два самых сложных за всю свою жизнь состояния: рождение и смерть.

Во время долгого и сложного процесса рождения к подростку возвращается хрупкость новорожденного, крайне чувствительного к тому, как на него смотрят, что о нем говорят, принимают ли его важные для него люди. Для того чтобы понять, что такое незащищенность, ранимость подростка, представим себе раков и лангустов, меняющих панцирь: в такой момент они прячутся в расщелины скал на время, нужное для образования нового панциря, который сможет их защитить.

Он перестал понимать, что с ним происходит. Просто все вокруг стало очень сложным. Он смотрел на себя в зеркало – и не узнавал. Тот тип в зеркале был Ему неприятен выпирающими коленками, худыми плечами, руками, которые некуда было деть, а главное – он был почти незнаком.

Будоражило все: тот сон, что приснился под утро (его теперь даже сладостно– стыдно вспоминать); брошенное вскользь отцовское замечание «уже, поди, за девками бегаешь, а матери помочь не допросишься»; страх, что мать опять рылась в столе и могла найти сигареты; а главное – что ответит Светка на его приглашение. Так важно сегодня выглядеть на все двести, а мать опять станет напяливать на Него эту старую зимнюю куртку, в которой Он похож на пьющего тракториста. А если Светка не согласится, Его точно все будут считать лохом, хорошо еще, если просто откажет, а не прикольнется, как тогда с Вовчиком.

Весь день ничего не лезло в голову из-за этой Светки, вся алгебра прошла как в тумане, перед физикой наконец удалось с ней поговорить. «Я еще не решила!» – вот кривляка, когда она это решать собралась? А Ему мучайся. Не понять этих девчонок, ну хоть не связывайся с ними вовсе! За «пару» по алгебре досталось, отец аж побелел весь. Мать не унималась, сначала пилила про будущее, что в дворники Ему дорога с такой учебой, что не отпустит в пятницу на танцы, потом – что обещал ей все пропылесосить, а сам…,  что соседский Витька своей матери вон как помогает, а Он… И так часа полтора, дальше Он не стал слушать, все думал про Светку.

Когда мать уже на крик перешла, буркнул ей что-то, чтоб отстала, — так она заревела, пошла отцу жаловаться, и все по новой… «Я у них самый плохой, я то не делаю, этого не умею, здесь не блистаю, там не дотягиваю, и вообще, что из меня получится: никакая девчонка на меня даже не посмотрит, сопьюсь, умру под забором». Сколько можно, Он уже столько раз все это слышал! «А еще этого Витьку все время ставят в пример, да среди наших пацанов ему руки никто не подаст после того, как он нас директрисе заложил. Нашли тоже – образец для подражания! Быстрее бы уж заткнулись, пацаны на улице ждут…»

Что-то похожее часто происходит далеко не с самым «трудным» подростком. Его собственный мир меняется настолько, что мир взрослых кажется не просто далеким, а совершенно другой галактикой. Контакт с этим миром очень затрудняется, а иногда теряется вовсе.

Но драма подростка еще и в том, что он, как новорожденный, оказывается нем, так как у его слов нет того смысла, какой был раньше. И больше всего на свете желая высказаться, молодой человек жаждет быть понятым, но не в состоянии найти слов для того, чтобы выразить свои чувства. Именно поэтому, задавая подросткам вопросы об их жизни, желаниях, чувствах, я чаще всего слышу два ненавидимых мной ответа: «не знаю» и «нормально». Часто это все, что они могут сказать, сильно желая при этом, чтобы их поняли.

Подростку ужасно тяжело, когда родители вдруг перестают понимать, насколько ему страшно и трудно. Ведь он становится кем-то совсем другим и не понимает, кто он, каков он, хорош ли, красив ли, достаточно ли умен и успешен. И в этих сложных вопросах родители отнюдь не помогают разобраться, скорее наоборот, они подтверждают все самые мрачные опасения: «здесь не блистаешь, там не дотягиваешь» и т.д. Остается только одно – найти тех, кто будет принимать тебя таким, каков ты есть, не критикуя, не унижая, не браня.

Поэтому и доверяется все самое сокровенное, выстраданное, важное не тем самым близким, кто за бесконечными нотациями или «кудахтаньем» прячет свой страх и тревогу за это растущее «чудо», а тем, кто будет разговаривать с ним на равных, как два человека, две личности, два мира. И очень удачно и здорово, когда этим другим миром оказываются иные зрелые адекватные взрослые: интересные ровесники, редакция журнала, психологи, тренеры секций. Гораздо сложнее, когда сверхзначимой становится совсем другая компания.

Сначала я познакомилась с Ее матерью. Тихий голос, опрятная одежда, интеллигентная речь, христианское смирение, сквозь которое прорывается отчаяние: Ее дочь когда-то была такой кроткой, послушной и подающей надежды, а теперь прогуливает в школу, ворует деньги, уходит из дома и неделями ночует где попало. Она отлавливала Ее с милицией, обследовала у психиатров, лечила в вендиспансере, водила в церковь, обещала, уговаривала, угрожала. Она устала и не знает, что с Ней делать. Она хочет узнать, больна ли ее дочь. Несколько психиатров отказались ставить психиатрический диагноз.

Мне с удивлением кажется, что ей хочется, чтобы он был, тогда бы это усмирило ее чувство вины, да и за дочь бы отвечал кто-то другой. Но я не могу ей в этом помочь. Я всего лишь обещаю встретиться с ее дочерью.

Она выглядит гораздо старше своих четырнадцати, чем-то похожа на тех женщин без возраста, которых интересует только содержимое пивного ларька. Активно включается в беседу, излагает вполне зрелые мысли, смотрит приветливо, соглашается прийти на группу, даже берет телефон, «чтобы обратиться в случае чего». Но я с грустью понимаю: не придет и не позвонит. Почему – не знаю. Безнадежно далеко разошлись наши галактики, не верит Она никому, и никто Ей уже не нужен. Никто теперь не знает, в какой момент с Ней рядом не оказалось хорошего взрослого, где была та точка, когда еще все было можно вернуть, когда между Ней и матерью выросла стена «я не хочу тебя понять». Она не пришла. Чудеса случаются гораздо реже, чем нам того хотелось бы.

Как новорожденный, переживающий шок отделения от матери, нуждается в заботе и помощи, так и подросток, переживающий момент отделения от родителей, нуждается в помощи, но уже не родительской, а в помощи кого-то, кто поможет ему родиться. Этот поиск приводит к тому, что помощь он находит в кругу сверстников или других взрослых, которые, с одной стороны, не обязаны его воспитывать, с другой – могут принять его таким, каков он есть, дав ему тем самым ответ на вопрос «Кто Я?», укрепить веру в себя, помочь обрести мужество в преодолении слабостей или, наоборот, могут лишить семьи, детства, будущего.

Действительно, в нашем обществе юные существа лишены какой бы то ни было поддержки в этот кризисный момент, потому что не существует никаких ритуалов, означающих вступление в период перелома. Опыт многих культур неоценим, когда коллективные инициации предлагались детям одного и того же возраста, и хотя далеко не каждый ребенок был зрелым настолько, чтобы инициация произвела в нем качественное изменение, но общество воспринимало этих детей как инициированных, как преодолевших, вступивших во взрослую жизнь. Предоставленные же сами себе, нынешние подростки часто не имеют того, кто бы перевел их с одного берега на другой; они сами должны отстаивать право на этот переход. А это часто и вызывает те самые беспричинные вспышки агрессии, рискованные поступки, асоциальные действия.

Но почему-то у меня есть неугасимое желание защищать их, защищать от родителей, которые бывают так непримиримы в своем нежелании отпускать и давать свободу, от окружающих, видящих в них лишь источник общественного беспорядка, от самих себя – стыдящихся, с нерожденными любовью и верой в себя и свои таланты.

Ведь подросток для окружающих – это самое несовершенное существо, он угловат, хамоват, не признает авторитетов, ведет себя агрессивно, является источником постоянного беспокойства. Ну за что, спрашивается, его любить, и кто будет делать это? Учителя, которым просто ненавистно все вышеперечисленное, родители, которые только что «потеряли» их «милого, спокойного, послушного мальчика», случайные прохожие, кто?! В том-то и дело. Он никому не нужен, кроме компании таких же, как он. Тем не менее никто, может, за исключением младенцев, так не нуждается в родительской любви. И потому любовь к ребенку, крайне несовершенному в данный момент, который к тому же не способен любить и принимать себя, – сверхзадача для любого родителя, сверхзадача – потому что почти невыполнима. А еще – родительское доверие и эмоциональное принятие этого «новорождающегося чуда» без постоянного контроля и ограничения его автономии, без доказательств того, что он достоин этого принятия.

«Нам так трудно смириться с тем, что они выросли. Нам так больно понимать, что мы уже не нужны им, как раньше. Нам так страшно отпускать их в отдельную от нас жизнь», – не говорят мне их родители, но я почти слышу эти голоса.

«Мы не понимаем, что происходит…Мы не можем справиться… Он делает все нам назло… Из нее ничего путного не выйдет…Мы очень злимся… Мы растеряны… Нам трудно», – часто на самом деле говорят они мне. Я верю. Мне тоже. Моему сыну четырнадцать лет. Мне больно отрывать его от себя, мне трудно понять, как мало значит для него теперь мое мнение, страшно отпускать его в эту непредсказуемую взрослую жизнь. И пытаясь справиться со своим страхом, я начинаю контролировать его жизнь, не замечать в нем перемен, принимать за него какие-то решения, делать за него какие-то дела, и в эти моменты понимаю – я мешаю ему рождаться, мешаю ему расти только потому, что мне страшно. Непомерная цена моему спокойствию!

Но поверьте, говорю я родителям, вашим детям сейчас гораздо сложнее, о чем трудно догадаться, глядя в их беспечно-хамоватые лица. К счастью, многие из вас знают, что это всего лишь временный панцирь, скрывающий беззащитное, ранимое, растущее. Я думаю, лучшее, что мы можем сделать, – просто быть рядом, на расстоянии вытянутой руки, готовые услышать, понять, готовые помочь родиться.

Автор — Млодик Ирина

Глава из книги Приобщение к чуду публикуется с согласия журнала Генезис

Мутировавшее зерно. Инфантильные дети

Мутировавшее зерно. Инфантильные дети

Я очень плохо работаю с инфантильными детьми, можно сказать, отвратительно работаю, потому что просто сильно их не люблю. И когда поняла это, стала отказываться от терапии с ними, переводить их кому-нибудь другому.

Когда я стала думать, что же это за явление такое, то поняла, что инфантилизм для меня – это зерно, не выросшее в индивидуальность. Это похороненный потенциал, но не мертвый, а потенциал, живущий теперь своей особенной жизнью, изменившийся, мутировавший, что ли. Откуда берется это в детях, в которых природой заложен механизм непременного пророста зерна?

Есть две крайности в проявлении родительской любви: любовь к своей родительской роли и любовь к своему ребенку. Любовь к своей родительской роли подразумевает активную позицию родителя и пассивную позицию ребенка («пассивный голос», passive voice, есть такая конструкция в английском языке). Родителям таких детей, как правило, известно все: что нужно ребенку, чего он хочет, что ему вредно и что полезно, кто из него должен вырасти и как его надо воспитывать (наивно полагая, что воспитание – это только направленное воздействие).

Любовь не к роли, а к своему ребенку «слепа» в том смысле, что она мало знает за него: за его желания, возможности, за его ошибки. Она позволяет ему ошибаться, находить свою дорогу, исследовать этот мир, рискуя получить от жизни все. Эта не слишком активная позиция родителей требует немалого мужества и подлинной любви к человеку, которому они дали жизнь.

Есть такая фраза, довольно расхожая в России: «Она родила его для себя». И хотя потом в ней говорится: «родить, чтобы отдать всю любовь, всю нежность», зачастую в ней слышится: «чтобы не быть одной, чтобы был кто-то, кто любил бы меня». И если получается, что родившийся ребенок – это залог ее, матери, неодиночества, гарантия присутствия любви в ее жизни, тогда ребенок становится огромной ценностью, обуславливающей ее бытие.

Эту ценность она начинает очень беречь, ограждать от всех потенциальных неприятностей, исполнять любые желания, а еще лучше – упреждать их заранее и тут же удовлетворять. Что же происходит тогда с нашим зерном? О, ему очень хорошо! Все есть, все, что захочешь – сразу получишь. Есть ли смысл с этим расставаться, есть ли смысл расти? Никакого! Все, что делает зерно – только усовершенствует свои способности по организации исполнения собственных желаний.

А ей нужно ли, чтобы зерно всходило? Как будто бы да, но это чревато его потерей. Когда ребенок становится самостоятельным, он уходит. Уж лучше держать его в зависимости от своей заботы, уж лучше бы зерно все-таки не всходило как можно дольше…

Она родила его поздно. Что там было с мужем, я не помню, то ли его никогда не было, то ли давно развелись. Но почти с самого Его рождения они вдвоем, вместе. Ему уже больше пяти, а выглядит Он максимум на три.

Без нее не желает заходить в кабинет. Я разрешаю, это явление частое на первых встречах. Разговаривает «кашей» из звуков, так что я не могу понять вообще ничего, и нам требуется Его мама как переводчик. «Только я могу понять, что он говорит», – заявляет она почему-то с большой гордостью.

Я предлагаю Ему поиграть, чтобы познакомиться и заодно выяснить все-таки уровень Его развития. Он оттопыривает губу и не двигается с места. Я устраиваю целое шоу, чтобы хоть как-то вовлечь Его в игру, и Он постепенно вовлекается с видом «Его Величества, делающего мне, слегка озабоченной и тронутой, большое одолжение». На какой-то миг, очень короткий, но светлый, Он делается обычным ребенком, веселым и непосредственным, когда машинка укатывается далеко под стол и я предлагаю соревнование, кто быстрее ее оттуда достанет. Он спрыгивает со стула, и мы с возней и смехом начинаем выуживать непослушную машинку из-за батареи. В это время что-то происходит, и когда я выныриваю из-под стола, я вижу, что Его держит на руках возмущенная мама: «Как вы можете заставлять ребенка ковыряться в такой пыли? У него же будет аллергия!» (О, как же я не люблю, когда мамы присутствуют в моем кабинете!) У Него быстро меняется выражение лица от счастливого к недоуменному и далее к выражению «Его Величества».

На следующее занятие я предлагаю маме остаться в коридоре, она недовольно соглашается, Он смотрит на нее мимоходом, берет за руку и молча заводит в кабинет. Ладно, вместе так вместе. Спрашиваю, посещает ли Он логопеда. Только записались.

Постепенно я начинаю привыкать к Его немыслимому языку, но понимаю далеко не все. Когда говорю, что не понимаю, Он обижается, мама тут же «переводит». Я делаю предположение, что Ему настолько удобен свой язык, особенно тем, что мама Его всегда понимает, что вряд ли Он захочет переучиваться на наш, человеческий.

Выясняется, что, несмотря на свой шестой год, Он не знает простейшие цвета и считает только до двух, также неважно у Него и со знанием окружающего мира. Когда я обращаю мамино внимание на этот факт, даже не называя это задержкой психического развития (хотя это именно оно), мама возмущается и говорит, что цвета они пробовали учить, но Ему было не интересно, поэтому они перестали, не заставлять же ребенка!

Я пытаюсь объяснить особенности развития детской психики, почему то или другое должно развиваться в определенное время, и что происходит, если не развивается. Я рассказываю, как можно многому научиться просто играя. Мама возмущается отсутствием у меня индивидуального подхода и желанием всех грести под одну гребенку.

Я вообще перестаю понимать, зачем я им. Меня не слушают, меня не слышат. Они оба начинают вызывать у меня приступы то тоски, то раздражения. Мы как будто ведем войну по разные стороны баррикад. Я предлагаю им перейти к другому психологу, здесь я оказываюсь бессильна. Это был единственный ребенок из более чем пятисот детей с самыми разными, в том числе умственными, нарушениями, который вызывал у меня так мало любви и так много раздражения.

Почему мне так трудно работать с инфантильностью? Потому что на самом деле, как правило, она устраивает их обоих, им так хорошо и уютно в ней. Он – маленький домашний король, а мама – его добровольная слуга, которая тем не менее вполне контролирует и своего короля, и жизнь в своем королевстве. И эта жизнь, как мне кажется, совсем не предусматривает вмешательства внешнего мира, роста и перемен.

Автор — Млодик Ирина

Глава из книги Приобщение к чуду публикуется с согласия журнала Генезис

Арт-терапия

Арт-терапия

Под арт-терапией как методом обычно подразумевается использование искусства в психотерапевтических целях. Мне не приходилось использовать весь спектр возможностей искусства, я употребляла главным образом рисунок для воссоздания чего-то важного из нашего настоящего, чего-то, что, воплотившись в образе, становилось реальным и актуально существующим.

Рисунок позволял встретиться со своей злостью, страхом, тревогой, астмой, аллергией и т.д.– со всем тем, что присутствует в нас сильно, как мощный аккорд, или только зарождается из смутного предчувствия. Рисунок давал этому жизнь, клиент наделял его голосом, чувствами, желаниями. И то взаимодействие, что рождалось в процессе оживления и диалога, могло принести много открытий и, что очень важно, изменений.

Многие дети и взрослые отказываются рисовать поначалу на том основании, что они «не умеют». «Это невозможно, чтобы вы не умели», – говорю я им. Если наша мелкая моторика развита настолько, чтобы писать, то уж рисовать – тем более. Наша рука способна изобразить все, что вы ей прикажете. Важно лишь увидеть, что именно вы хотите изобразить. Нас учили «видеть» на уроках рисования, чтобы рисовать правильно. Но «правильное» рисование – это как раз то, что нам в арт-терапии совершенно не нужно, наоборот, будет очень мешать. Я всегда говорю детям и взрослым, что рисую как умственно отсталый трехлетний ребенок, поэтому им будет очень трудно нарисовать что-то «хуже», чем я. И это правда, у меня совершенно отсутствуют навыки правильного рисования.

В нашем рисунке, наоборот, важно индивидуальное, особенное видение, выраженная частичка внутреннего мира. И мне кажется, это особый подарок для меня и для клиента – его увидеть. Поэтому рисунок в арт-терапии – это хороший способ для того, чтобы соприкоснуться с чем-то важным, интимным, внутренним.

Для взрослых рисунок позволяет переключиться от постоянного размышления, взвешивания, обдумывания – всего того, что их часто заводит в тупик, не позволяя открыть для себя что-то новое и важное, – и взглянуть на свой тупик совсем из другой части себя.

Она была моей взрослой клиенткой, по сути, моей ровесницей с удивительной судьбой, с историей любви, сколь поразительной, столь и обыкновенной. Она пришла решить вопрос о разводе. Очень напряженная, взвинченная, измученная неспособностью принять решение, робко улыбающаяся, даже смеющаяся сквозь слезы, Она тем не менее была точно готова что-то сделать со своей жизнью, что несказанно меня радовало и воодушевляло.

Она много мне рассказывала разного о муже, об их непростой жизни, о своих смешанных чувствах к нему: ненависти, унижении, которое Она часто испытывала рядом с ним, радости, нежности, жалости, горечи, страхе. Для меня быстро стало очевидным, что им нужно разводиться. В их браке, судя по Ее рассказам, уже давно не было чего-то очень важного (да и было ли?), ради чего стоило бы жить вместе, кроме двух уже не очень маленьких детей. Но моя очевидность необходимости развода Ей никак бы не пригодилась, так же, как и советы всех тех, кто уговаривал Ее сделать это. Ей было важно найти собственную очевидность. Ее душа рвалась к любви: подлинной и зрелой, Ее страх перед переменами и потенциальным одиночеством останавливал, удерживая в отношениях, переставших Ее удовлетворять.

Она постоянно взвешивала, пытаясь оценить риск, предвидеть свою жизнь, если Она примет то или иное решение. И мы обе быстро устали от этого, потому что нас это никуда не приводило.

Я положила перед Ней два листочка, дала краски.

– Вот на этом нарисуй свою жизнь, свои ощущения и чувства, если ты остаешься в браке с ним, а на этом – если ты разводишься.

После моего явного нажима и объяснения важности Ее «неправильного» рисунка, связанного с Ее отказом рисовать на том основании, что Она не умеет, Она приступила к работе. И очень быстро на бумаге стал проявляться ответ. В первом рисунке было ужасно много коричневого: много скуки, как Она потом рассказала мне, много тоски, депрессии, унижения, быта, безрадостного и загоняющего Ее в угол. Во втором – много голубого: свободы, воздуха, движения, легкости, света, силы и немного тревоги от неопределенности.

– Боже, это ж так понятно, так очевидно для меня теперь!— говорила Она со слезами на глазах. – Я так не хочу туда, – кивнула Она на коричневый листочек.

Она приняла важное для себя решение, но Ей предстояла еще большая работа по обретению подлинной себя, такой затерянной в недрах непонятных отношений, а в чем-то даже не обнаруженной самой в себе. И мы много рисовали еще потом и про одиночество, и про страх, и про Ее женскую привлекательность. И у меня была чудесная возможность так много узнать о Ней, очень смелой и удивительной необыкновенной женщине, расставшейся с мужем и прошлой жизнью после окончания нашей терапии.

Арт-терапия – уникальный метод, который позволяет соприкоснуться с чем-то важным внутри нас, чему обычно мы не даем ни облика, ни голоса, но оно не только живо в нас, но и сильно влияет на наши выборы, желания, на качество нашей жизни.

Дети, как правило, рисуют охотно. Совсем маленькие дети или те, кому посчастливилось не подвергнуться педагогическим воздействиям в плане рисования, совсем не в курсе про «правильность», и они самовыражаются на листе с легкостью и удовольствием, как правило, редко присущими взрослым. Иногда мы рисуем вместе. Это, кстати, хороший способ войти в контакт – предложить нарисовать один рисунок на двоих. Тогда, кроме того, что вы наверняка получите удовольствие от конечного результата, – у вас точно получится необыкновенный рисунок. В процессе, который меня обычно тоже весьма захватывает, можно многое узнать про то, как ребенок ощущает свои границы, насколько уверенно он себя чувствует, как он ощущает свое право на самовыражение и бытие. И это хороший «повод» для разговора, моего удивления, его осознавания.

В арт-терапии может быть больше директивности, чем в вышеописанной игровой терапии, когда я задаю тему рисунка, что-то важное, определяемое и выделяемое мной. Может быть меньше директивности, когда я просто прошу нарисовать все, что захочется ребенку. И та и другая степень моего воздействия на выбор ребенка важна в детской психотерапии, поскольку, как мне кажется, расширяет ее возможности, делает ее объемной и способной к созданию особого психотерапевтического пространства и языка для каждого большого и маленького клиента.

Автор — Млодик Ирина

Глава из книги Приобщение к чуду публикуется с согласия журнала Генезис