Волк и Заяц, психоаналитический взгляд

Волк и Заяц, психоаналитический взгляд

Ну, погоди!Самым популярным мультфильмом времен застоя был, без сомнения, сериал «Ну, погоди!» Конкуренция с огромным количеством иностранных аналогов подорвала позиции Волка и Зайца, но даже сейчас «Ну, погоди!» входит в число мультфильмов, которые с удовольствием смотрят как дети, таки и ностальгирующие взрослые. Зная о том, что мультфильмы являются одним из каналов социализации детей, а также понимая, что критичность к воспринимаемому материалу в юном возрасте значительно ниже, чем во взрослом, расмотрим те модели поведения, которые бессознательно усваиваются маленькими зрителями при просмотре приключений мультипликационных героев.

Важнейшим тезисом данной статьи является следующий: отношения Волка и Зайца носят ярко выраженный сексуальный характер. На протяжении всех шестнадцати серий мультфильма у Волка была масса возможностей немедленно съесть Зайца и, тем самым, покончить со своими злоключениями. Вместо этого, раз от раза, Волк предпочитает спрятать Зайца в коробке или мешке, заложить кирпичами в глухой каморке, усадить на руки и играть с ним в козу-дерезу, закрыть глаза Зайца лапами, чтобы тот угадал, кто стоит у него за спиной, прийти к Зайцу домой и преподнести ему в подарок букет цветов и бутылку сидра, а в одном из эпизодов мы видим Волка и Зайца прогуливающимися под руку на палубе корабля. Не оставим без внимания и ту сцену, где Волк, подкравшийся сзади к хору мальчиков-зайчиков дергает каждого из них за хвостик, чтобы найти «своего» зайца. Очевидно, что для утоления голода Волку подошел бы любой из зайцев, ему же нужен конкретный особый Заяц, отношения с которым обособлены от отношений пищевой цепи. С позиций психоанализа поступки Волка однозначно являются проявлением эротического чувства в символической форме.

Отметим также, что внешний вид каждого из героев содержит в себе один из генитальных символов. Так, отличительной деталью в облике Волка является его выдающяяся далеко вперед пасть, увенчанная шишкой носа (ярко выраженный фаллический символ). В трактовании внешности Зайца можно было бы допустить фатальную ошибку, отнеся его высоко торчащие, длинные уши к мужским признакам, мы же обратим внимание на глубокую ложбинку, щель, пустое пространство между ушами героя (символ вагины). Впрочем, чтобы предупредить возможную критику, мы согласимся считать Зайца андрогином, существом, находящимся на границе биологических полов. В этой связи примечательно также, что голос Волка озвучивался мужчиной-Папановым, а формального мальчика-Зайца дублировала женщина-Румянцева.

Из серии в серию Заяц отказывает Волку в принятии его ласк. Бывает, что между героями возникает перемирие (тогда факт «непищевых» отношений между героями становится особенно очевидным), которое неизменно рушится в новом или том же самом выпуске мультфильма. Реакция Зайца на повышенное внимание к нему Волка практически всегда одинакова: испуг, боязнь, страх в смеси с некоторым кокетством. Создается впечатление амбивалентности в чувствах Зайца: с одной стороны, он опасается и всячески стремится избежать тесного контакта с Волком, и, в то же самое время, ему нравится дразнить Волка – вспомним хотя бы эпизод с выступлением Зайца на телевидении.

Каково воспитательное значение мультфильма? Исходя из теории комплекса неполноценности Адлера, дети, в силу своей подчиненной по отношению к взрослым позиции, неизбежно будут ассоциировать себя с Зайцем. На родителей таким образом переносится образ Волка, существа потенциально опасного, проявляющего гипертрофированную заботу о Зайце (ребенке). Поскольку Заяц избегает Волка, постольку нужно проявлять известную осторожность, недоверчивость в общении со взролыми. Таким образом, усвоение предлагаемых «Ну, погоди!» установок приводит к повышению уровня невротизации ребенка, к углублению его комплекса неполноценности. Последующая гиперкомпенсация этого комплекса может быть выгодна обществу, если, конечно, психическая энергия субъекта будет направлена в одобряемую социумом область.

Рассматривая сериал с позиций Фрейда, мы сразу же должны обратить внимание на резко негативное отношение мультфильма к сексу и телесной близости. Адресованное детям послание не допускает двойной трактовки, оно ясно гласит: телесный контакт опасен (поскольку Заяц его боится), нехорош сам по себе (ведь его хочет хулиган-Волк), неодобряем обществом (Волк постоянно таит свои замыслы от милиции). «Официальное» толкование отношений Зайца и Волка, сводящееся к банальному поеданию (т.е. разрушению, Танатосу) переносится на их истинное, сексуальное взаимодействие: телесная ласка – это зло, потому что принимающего эту ласку могут съесть (т.е. причинить вред, уничтожить). Это положение особенно ярко иллюстрируется на таком примере: один из немногочисленных случаев, когда Заяц был инициатором ласк (сцена со щекоткой на канатной дороге), имел очень печальные последствия для Волка (падение с троса). Предельно кратко послание мультсериала может быть сформулировано так: «Секс = опасность». Будучи интегрированными в состав личности, подобные настрои будут принуждать субъекта к бессознательному избеганию ласки и теплоты, неприятию заботы о себе, глубинным страхам от созерцания проявлений эротики. В дальнейшем, при взрослении субъекта каждое вступление в половую связь (узкое содержание понятия Эрос) и каждая демонстрация любви и нежности (Эрос в широком смысле) будет сопровождаться чувством вины, неправильности, извращенности. С одной стороны, этот невроз будет приводить к попыткам сублимации либидо (как средства избегания эротики и связанного с ней бессознательного напряжения), с другой – дает обширные возможности для манипуляций субъектом, что выгодно любому обществу, не говоря уже о подчеркнуто коллективистском СССР.

Не следует считать, что для взрослых просмотр «Ну, погоди!» не несет никаких негативных последствий. Истеричная, боящаяся близости «динамистка» и ее уставший от чередой надежд и разочарований ухажер найдут в этом мультфильме подтверждение «правильности» и «естественности» всего, что происходит с ними в жизни. Измученный ущемленными аффектами взрослый, глядя на Волка, на несколько секунд в идеальной форме удовлетворит свои подавленные желания (возможность такого символического удовлеворения и сделала Волка любимцем публики) – чтобы через мгновение быть символически наказанным за их прорыв очередным падением, ушибом, болезнью главного героя, его невзгодами и муками.

Вряд ли стоит преувеличивать роль одного только «Ну, погоди!» в комплексном процессе невротизации подрастающего поколения и насаждения в социуме убеждений о нормальности неудовлетворенности. Вся система воспитания, вся общественная культура, все нормы морали представляют собой огромный аппарат репрессирования. «Ну, погоди!» является лишь одним из звеньев сковывающей общество цепи и, естественно, воздействует на сознание масс лишь в сочетании с другими духовными продуктами – фильмами, книгами, правилами поведения. Создатели сериала, наверняка, не имели своей сознательной целью кого-либо подавить и поработить – дело заключается в том, что плодом репрессивной культуры, которую впитал художник, может быть лишь приводящее к неврозам творчество.

Анализ можно углубить – вспомнив, например, фотографию Волчихи на мотоцикле Волка, его грезы о собственной женственности и хулиганстве Зайца, роль Носорога во взаимоотношениях героев и найдя им символическое толкование. Конечно же, исследование не может считаться полным без привлечения категориального аппарата теории архетипов. Однако сама основа мультфильма «Ну, погоди!» представляется уже вполне раскрытой.

Автор — Сергей Селютин

Первосточник

Обсудить на Социофоруме

Целитель

Целитель

Целитель — врачеватель, занимающийся исцелением не только тела, но и духа; в психоанализе это слово служит метафорическим названием психотерапевта, подчеркивая, что конечная цель его работы — возвращение пациенту первоначальной целостности. Этот образ также отмечает родство между психоанализом и народными методами лечения болезней — целительством, знахарством, шаманизмом.

Сходство психоаналитика и целителя прежде всего в том, что в своей работе с пациентом они оба нуждаются не только в научных знаниях, но и в определенных личностных качествах — сочувствии к своему пациенту, искренности в отношениях с ним, способности понять его проблемы. В отличие от официальной медицины, где главные усилия врача направлены на ликвидацию симптомов больного, психоанализ видит в симптомах символическое указание на возможные способы излечения болезни.

Для того, чтобы быть способным вникнуть в проблемы пациента, понять их не только разумом, но и душой, психоаналитик должен иметь опыт работы со своими собственными горестями и неудачами — именно поэтому для получения профессии психоаналитика необходимо пройти анализ у опытного специалиста. Тем самым учитывается правило, хорошо известное каждому по личному опыту — только тот способен оказать реальную помощь другому, кто пережил сам подобные проблемы и научился справляться с ними. По этой причине довольно часто хорошие терапевты часто выходят из бывших пациентов, успешно расправившихся со своими недугами.

В психоанализе часто используется образ раненого целителя. Здесь проводится параллель между современной практикой психоанализа и древнегреческим мифом о врачевателе Асклепии и его наставнике кентавре Хироне. Асклепий был сыном бога Аполлона и нимфы — поэтому он был наполовину богом, наполовину — человеком. Еще в детстве он был отдан на воспитание мудрому кентавру Хирону и научился у него искусству исцеления. Он стал великим врачевателем, многие люди были обязаны ему своей жизнью. Но Асклепий научился не только исцелять больных, но и воскрешать мертвых. Разгневался на него бог подземного царства Аид — никому не позволено нарушать его волю, нарушать законы жизни и смерти. Зевс решил покарать возгордившегося врачевателя и поразил его молнией. Но потом, как было предсказано в пророчестве, он воскрес и стал богом врачевания. Асклепий обычно изображается с чашей в руках и палицей, вокруг которой обвилась змея. Чаша и змея стали позже символом медицины.

В память о своих ранах Асклепий основал святилище в Эпидавре, где все страждущие могли исцелиться в специальном помещении вблизи храма. Оно располагалось в особом священном месте — теменосе. Пациенты располагались на деревянных скамьях и погружались в сон, ожидая, когда их посетит священное, исцеляющее сновидение и избавит от недуга.

Аналогия между этим древним методом исцеления и психоанализом такова: аналитик уподобляется «раненому целителю», а сам процесс его работы, ситуация анализа — теменосу. Сходство психоаналитика с раненым целителем Асклепием в том, что он сочетает в себе два разных начала: он обладает профессиональными знаниями и навыками — в этом его преимущество перед пациентом, но при этом он обычный человек со своими собственными проблемами и недостатками. Пациент склонен видеть в аналитике человека исключительно сильного и здорового, забывая при этом, что и у профессионального целителя могут быть тяжелые раны. В этом состоит опасность, что пациент откажется от самостоятельных попыток справиться с болезнью, переложив всю ответственность на аналитика. Но нельзя забывать об одном из основных постулатов психотерапии — главный источник исцеления пациента заключен в нем самом, в его силе и стремлении к выздоровлению. Задача аналитика — пробудить в нем эти силы и постепенно передать в его собственные руки ответственность за его здоровье.

Миф об Асклепии напоминает аналитикам и о том, что любое целительское искусство имеет свои пределы, нарушать которые запрещено. Стремление пациента видеть в аналитике сильную личность, человека, наделенного сверхъестественными возможностями, способного изменить его судьбу может послужить искушением для терапевта. Напоминание о своей уязвимости, о собственных ранах предохраняет аналитика от гордыни, от принятия на себя роли гуру, наставника по отношению к пациенту.

Аналогия между древнегреческим мифом и современным психоанализом говорит и об известном сходстве между древними целительскими ритуалами и сегодняшней терапией. Сходные мотивы можно найти и в ритуалах посвящения в шаманы: здесь будущий целитель должен был пройти целый ряд суровых испытаний, в том числе — пережить так называемую «шаманскую болезнь». Лишь после того, как он справиться с ней, он получал право лечить других людей. Поэтому о раненом целителе говорят как об архетипическом образе, присущем самым разным культурам — от первобытных народов до наших дней.

Автор — Светлана Маслова

Бред

Бред

Бред — патологическое состояние человека, при котором он охвачен идеями или ощущениями, не соответствующими действительности. В этом состоянии человек глух к любым разумным доводам и доказательствам, опровергающим его утверждения, его невозможно разубедить в их истинности.

Слово «бред» вошло в обиход повседневной лексики. Мы говорим: «Это какой-то бред!», когда слышим от кого-то сомнительные утверждения, основанные на вымышленных фактах, или когда слова нашего собеседника лишены всякого здравого смысла. В психологии и, в частности, в психоанализе это слово употребляется в качестве научного термина для обозначения симптома ряда психических заболеваний.

Психологи различают бредовые состояния двух видов. В одном случае больной убеждает окружающих в истинности своих бредовых идей при помощи целой системы «доказательств», кажущихся ему убедительными. Например, человек, охваченный бредом ревности видит в каждом действии своей супруги подтверждение ее измены. Или, если это бред самоуничтожения, то человек считает любое ощущение своего тела признаком болезни. В другом случае бред сопровождается видениями и галлюцинациями. В этом случае больной «ясно видит перед собой» пришельцев с других планет или умерших людей, которые преследуют его и пытаются убить или, наоборот, передают ему сверхценные знания.

Кроме того, существуют различные виды бреда в зависимости от его содержания. При бреде величия человек одержим идеей, что он, к примеру, — Александр Македонский и готовится взойти на престол чтобы править миром; или желает осчастливить человечество каким-нибудь гениальным открытием. Когда человек охвачен бредом преследования, то он убежден, что все окружающие «что-то против него замышляют» и каждый их жест интерпретирует как «условный знак» или прямую угрозу. В случае бреда самоуничижения больной всецело погружен в страдания по поводу «своего ужасного прошлого», испытывает чувство вины за «страшные прегрешения», или убежден в своей неминуемой скорой кончине из-за «неизлечимой болезни» или козней «нечистой силы».

В психоанализе бред, как и любой другой симптом заболевания, рассматривается в качестве символа, в образной форме указывающего на причину заболевания. В этом смысле бред родственен сновидению: и в том и в другом случае мы имеем дело с проявлением сил бессознательного — мира непроявленных, скрытых эмоций и желаний. Содержание сновидения, как и содержание бреда, с психоаналитической точки зрения, определяется конфликтом между сознательными установками и бессознательными порывами нашей души. Безусловно, когда человек оказывается охвачен бредовыми идеями, то становится очевидным, что конфликт этот достиг столь сильного напряжения, что привел к психическому заболеванию. По содержанию бреда мы можем судить о характере этого конфликта. Приведем пример из психоаналитической практики. Пациентка, молодая девушка, страдающая бредом самоуничижения, считала себя виновной в смерти своего брата, который утонул в реке несколько лет назад. Она несколько раз пыталась покончить с собой. «Я не имею права жить, раз я не смогла уберечь от гибели своего брата, которого так любила,» — говорила она. На первых сеансах она рисовала исключительно радужные картины своей дружбы с братом, рассказывала, как много времени они проводили вместе, как понимали друг друга… Однако, глубинный анализ ее бессознательного позволил обнаружить, что их отношения с братом отнюдь не столь идилличны, как было изображено ее сознанием. В раннем детстве они довольно часто ссорились, пациентка ( тогда еще — пяти-шести-летняя девочка) часто обижалась на брата и выдумывала планы мести. С годами эти ссоры были забыты, к тому же чувства обиды и агрессивные импульсы не соответствовали сознательному «образу Я» пациентки. В следствии этого, они были вытеснены в бессознательное и дали себя знать при случайной гибели брата.

К.Г. Юнг, основатель аналитической психологии, предлагает интерпретацию содержания бреда не только на личностном уровне, но и в культурологическом и социальном аспектах. Дело в том, что в бредовых образах и идеях находят отражение не только личные проблемы больного, но и массовые настроения, свойственные целой социальной или этнической группе. К примеру, когда дело происходит в тоталитарном государстве, то мнимыми преследователями больного чаще всего бывают «тайные агенты», или «шпионы», в другом случае это могут быть «дьяволы», или «летающие тарелки» и т.д. Содержания бреда можно также интерпретировать и с точки зрения архетипических образов и сценариев, сравнивая их с мифологическими и сказочными сюжетами.

К.Г. Юнг, в отличие от классиков психоанализа, рассматривал сновидения, а так же фантазии и воображение как особого рода реальности, по степени своей «реалистичности» не уступающие никакой другой. С этой точки зрения бред также представляется содержанием особой реальности. Нельзя не согласиться с правомерностью этой точки зрения. Ведь человек, охваченный бредовыми идеями, зачастую представляет вполне реальную угрозу для окружающих. В социологии это явление известно под названием «теоремы Томаса». Она звучит так: «вымышленные причины имеют реальные следствия». В качестве примера он приводит поведение параноика, который нападает на случайных прохожих, будучи убежден, что они «что-то против него замышляют». В непосредственной реальности последствий этого бреда, увы, не приходится сомневаться.

Автор — Светлана Маслова