Девочка, которая молчала…

Девочка, которая молчала…

Наверное, у каждого терапевта есть свой «трудный» клиент. Вероятно, такой клиент просто необходим для профессионального роста. Совершенно очевидно, что к «трудному» клиенту не подготовиться. И уж точно, его невозможно потом забыть… Есть и у меня такая история про трудного клиента.

Главная героиня моей истории привыкла любое дело доводить до идеала. И привыкла мучиться от того, что идеал практически недостижим. Это проявлялось во всем: в подготовке уроков и отказе отвечать, если ответ не дотягивает до пятерки, в занятиях музыкой и необходимости обязательно занимать первые места в конкурсах, в увлечении рисованием и страхе перед началом каждого нового рисунка — а вдруг реализация окажется хуже замысла?

На одной из встреч эта удивительно серьезная для своего возраста девочка сказала, что если нет возможности сделать что-то суперхорошо, то и браться не следует.

Мы работали с ней уже полгода, а я все никак не могла нащупать ту ниточку, потянув за которую можно было бы распутать этот узел, состоявший из молчания, страха ошибиться, болезни и отчаянного желания быть счастливой и не одинокой.

Сначала ко мне на предварительную консультацию обратилась ее мама. Светлане было тогда шестнадцать лет, она перешла из общеобразовательной школы, где училась до этого девять лет (была круглой отличницей), в десятый класс лицея. В новом классе сразу обнаружились проблемы, которые до сих пор удавалось успешно не замечать: девочка очень трудно сходилась с новыми людьми. В конце концов забеспокоился классный руководитель — Светланино напряжение и тревога переросли в отказ от устных ответов на уроках (письменно она отвечала превосходно). Из разговора с мамой я узнала, что Света — третья дочь в семье, причем намного младше сестер. Она всегда была достаточно замкнутой, кроме того, практически с рождения девочка болела нейродермитом. Во время беременности мать пережила сильнейший стресс — ее мужа, Светиного отца, сбила машина, и он несколько месяцев пролежал в больнице в тяжелом состоянии.

— Знаете, я тогда ходила как потерянная. И одна мысль была — чтобы меня все оставили в покое, чтобы ничего этого не было… Я даже думала тогда, что эта беременность мне совсем не нужна, какой может быть ребенок, когда такое горе… Глупые мысли, но иногда мне страшно становится, что этим я дочери жизнь испортила. Нет, вы не подумайте, муж жив, и есть еще две старших дочери, и все они любят Ланочку, но… Она будто в коконе осталась…

Я слушала Светланину маму, ее ровный голос, спокойный рассказ о тяжелых событиях шестнадцатилетней давности и чувствовала… не столько сострадание, сколько профессиональный интерес. Надо же, психосоматика… Причем настолько очевидная — хоть бери классическую схему работы с кожными заболеваниями и действуй: исследуй, какие чувства и переживания клиентка блокирует, на какие эмоции у нее запрет, что с ней происходит, когда она сталкивается с трудными ситуациями, а потом постепенно ищи вместе с ней, как можно жить по-другому, не прячась в болезнь. И тогда, возможно, симптом уменьшится сам собой.

Я ждала прихода этой юной особы с нетерпением и энтузиазмом начинающего терапевта, которому заранее понятно, что и как надо делать. Наивная, я и не предполагала, какое испытание мне предстоит!

Девочка пришла и была готова работать. Проблема оказалась в том, что она совершенно не собиралась говорить. Вообще.

Я начинаю сначала осторожно, потом все более настойчиво и наконец задаю вопрос «в лоб»:

— Твоя мама сказала, что ты сама захотела поработать с психологом. Что тебе было бы интересно, важно?

Говорю так, а сама думаю, что этот дурацкий вопрос я задаю уже несколько раз за встречу в разных модификациях, а «в ответ — тишина». Как-то все не так складывается…

— Не знаю…

— Но тебе хотелось бы что-то изменить в своей жизни?

Опять глупость, полунамеки, которые моя собеседница не желает ни опровергнуть, ни подтвердить. Чувствую себя полной идиоткой, формальной к тому же. И так почти всю первую встречу. Впрочем, тогда я все-таки выкрутилась: рассказывала о возможностях терапии, о себе, вспоминала о своих переживаниях подросткового периода и следила за телесными реакциями сидящей напротив девочки. Вот она поднимает голову и смотрит (заинтересованно?), когда я рассказываю о том, как проживала свое одиночество в школе… Вот чуть наклоняется вперед и улыбается, когда в моем монологе по какой-то безумной случайности появляются домашние животные («Да, у меня тоже были коты…»). Вот напрягается, замирает и почти не дышит, когда в разговоре всплывает тема физического нездоровья…

К концу встречи я ощущала себя артистом разговорного жанра, устала безумно и почти с радостью думала, что на этом наше общение будет закончено. Каково же было мое удивление, когда на вопрос о ее готовности продолжить работу я получила согласный кивок. Более того, я заметила, что уходила девочка явно довольная (чем, спрашивается?), глаза ее сияли, и в движениях было больше свободы. Я же осталась с жалкими остатками своего энтузиазма и массой вопросов.

Что я имею? Девчонка шестнадцати лет, которая молчит… Чего хочет — не ясно. Чего категорически не хочет — вроде понятно: говорить, и особенно про болезнь (тема ее болезни действительно долгое время будет запретной). Ну хорошо, пока болезнь трогать не будем. Но как я буду ей помогать, если из нее слова клещами вытягивать надо? Что я вообще могу здесь сделать? А вдруг я не смогу помочь?!

Сегодня, просматривая описания наших встреч, я понимаю, насколько в тот момент мы были похожи. Я так же панически боялась ошибки. Так же хотела быть идеальной. Так же просчитывала шаги. Так же разочаровывалась в себе и своих возможностях. И так же… молчала об этих своих чувствах. Мне казалось мучительно невозможным признаться в своем бессилии, в своих трудностях, в своем напряжении при работе с ней.

Мы встречались каждую неделю. Светлана, как прилежная ученица, исправно приходила в назначенное время и добросовестно выполняла все, что я ей предлагала (в основном рисовала, иногда лепила). Она по-прежнему мало говорила, и хотя диалог между нами был, но носил он очень странный характер: я замечала, что с ней происходит при выполнении какого-либо задания, и озвучивала мои наблюдения, она же прислушивалась к своим ощущениям и кивала, соглашаясь или не соглашаясь со мной. Иногда, крайне редко, она все-таки говорила, и тогда мне казалось, что наконец-то мы сдвинулись с мертвой точки. Вот пример одной из таких встреч.

Тогда я впервые предложила ей порисовать. Задание было неопределенным: нарисовать что-нибудь про себя. На это Света согласилась охотно, правда, заметила, что рисовать будет мелками, а не красками, потому что красками может хорошо не получиться. Я тогда еще не знала, насколько важно ей, чтобы все получалось хорошо. Вся картинка заняла ровно половину листа (нижнюю). На ней были изображены одинокое дерево, трава и плотная сине-лиловая туча сверху, отделяющая зарисованную половину листа от чистой, сквозь тучу проглядывало солнце. Рисунок показался мне очень «говорящим», особенно привлекала мое внимание эта сине-лиловая туча и то, что у рисунка явно было две части: внутренняя и внешняя. Меня просто подмывало интерпретировать, проводить параллели с нейродермитом — так сильно эта туча напоминала высыпания на ее коже. И в то же время намного важнее было что-то услышать от нее самой. Я рискнула ее разговорить.

— Может, немного расскажешь, что ты нарисовала?

— Не знаю… Дерево, туча, солнце… Это просто рисунок.

Моя собеседница явно пыталась остаться на формальном уровне. При этом очень внимательно вглядывалась в рисунок, как будто не хотела его «отпускать». У меня же появилось такое ощущение, что я опять веду двойной разговор: мне что-то кажется, о чем-то я догадываюсь, но что толку от моих фантазий, если эта информация остается незначимой для Светы?

— Тебе нравится то, что получилось?

— Не знаю… Да, наверное…

— Ты ведь рисовала про себя? Так где здесь ты?

— Не знаю…

— Но что-то есть важное в твоем рисунке?

— Не знаю, но я ВСЕГДА РИСУЮ ОДИНОКИЕ ДЕРЕВЬЯ.

— Это как-то похоже на твое одиночество?

Вообще-то это была провокация с моей стороны. Светлана НЕ ГОВОРИЛА про свое одиночество, это я так интерпретировала ее рисунок от отчаяния и понимания того, что она опять от меня ускользает. А мне было так жаль терять возможность приблизиться к истинным переживаниям этой загадочной девчушки, так надоело «танцевать на одном месте», так грустно вдруг стало от осознания своего одиночества в отношениях с ней, что я ПРИПИСАЛА свое состояние ей… Она замерла, долго молчала, а потом заплакала. И это были ее первые слезы за все время терапии и, кажется, за последние несколько лет. Неужели я добралась до чего-то важного? Как хорошо, что я не привязалась к этой интригующей туче. Тема одиночества всплыла, и пусть это была моя провокация, но всплыла она с полного согласия моей клиентки. Это была ее ответственность. Наконец-то ЕЕ ответственность, а не только моя.

— Что бы ты все-таки хотела?

— Я бы хотела не быть ТАКОЙ одинокой. Научиться жить как-то по-другому, радостнее, что ли…

В ту встречу мы еще немного говорили и много молчали. Об одиночестве. О том, что про это даже думать тяжело, не то что говорить вслух. О том, что даже с мамой невозможно говорить об этом, ведь в семье принято делать вид, что все хорошо и проблемы нет.

Пожалуй, именно тогда произошел перелом в наших отношениях: Светлана, столько лет успешно прятавшаяся от самой себя и от мира, наконец-то встретилась со своими чувствами и переживаниями. И при этом НЕ была одна. Она плакала, была такая трогательно беззащитная и близкая, что я чувствовала, как у меня самой на глазах появляются слезы, и позволяла себе плакать вместе с ней. Что-то настоящее произошло между нами.

В тот день мне показалось, что терапия наконец-то сдвинулась с мертвой точки. И она действительно сдвинулась… Но не совсем так, как я это себе представляла. Я ждала, что теперь-то в наших встречах будет больше ее активности, что Света хоть немного начнет говорить. И она начала говорить… Только не со мной. У нее, весьма неглупой и очень симпатичной девочки, вдруг появились приятели в классе, с которыми она непринужденно болтала на переменах. Что-то изменилось и дома: ее отец пришел ко мне «познакомиться с психологом, который совершил какое-то чудо с его дочерью», и рассказал, что впервые за много лет в его отношениях с дочкой «появилась жизнь».

Но в моем кабинете эта маленькая партизанка по-прежнему молчала, что не мешало ей исправно выполнять все задания. Менялись цвета и характер ее рисунков — от бледно-голубого, слабыми штрихами, к ярко-желтому и оранжевому с сильным нажимом. В момент рисования ее мордашка лучилась от удовольствия, но на мои вопросы она по-прежнему не отвечала, как будто хранила обет молчания.

Мне становилось трудно, скучно, тоскливо. Все наше взаимодействие начало терять для меня смысл. Я не получала обратной связи от нее, совершенно не понимала, какую роль играю в ее изменениях, и замечала, что с каждым разом мне все больше хочется придумать тысячу причин, чтобы отменить встречу.

Однажды Света пришла ко мне совершенно расстроенная, почти со слезами. Оказалось, что ее расписание изменилось и на этой неделе нам придется отменить встречу. Признаюсь, первой моей реакцией был вздох облегчения. Светлана же казалась искренне огорченной. Неужели, несмотря на все мои переживания, эти встречи были настолько ценными для нее? Что являлось для нее стимулом к продолжению терапии? Боже, эта особа — сплошная загадка!

На следующей встрече я решила во что бы то ни стало прояснить наши отношения. Я чувствовала, что если не сделаю этого, то просто не смогу больше с ней работать — либо изведусь от осознания своей неэффективности, либо буду мучиться от неопределенности. И я предложила ей создать что-нибудь вместе… В тот период я увлекалась арт-терапией, особенно с глиной, которая позволяла, помимо прочего, задействовать тактильные ощущения. Света и раньше охотно выполняла упражнения с глиной — ей нравился процесс создания фигурок. Правда, удовольствие она получала только от работы «вслепую». Как только она открывала глаза и видела свое реальное творение, ее настроение падало. В первый раз меня это удивило, но Света быстро «успокоила» меня, сказав, что это «обычное дело, когда все получается намного хуже задуманного». Именно тогда впервые прозвучала мысль о том, что стоит браться только за то дело, которое можешь сделать идеально. Этот гениальный тезис принадлежал ее маме и до сих пор не вызывал у Светланы ни малейшего сомнения.

Итак, мы начали создавать совместную глиняную скульптурку, которая могла бы послужить метафорой наших отношений. То, что получилось, наконец-то расставило все по местам: она слепила и идеально отшлифовала шар, я же — нечто вроде вазы (подставки), в которую моя партнерша и положила свой шар «с чувством глубокого удовлетворения». А потом лукаво посмотрела на меня, всем видом говоря: «Ну что, понятно тебе?» Чего уж тут непонятного! Все, что ей нужно было от меня — безоценочное принятие, то, чего ей не хватало в отношениях с «правильной» и требовательной матерью. Кроме того, по-видимому, у меня можно было учиться совершать «неидеальные» поступки. Ведь я же как-то умудрялась получать удовольствие не только от процесса лепки, но и от результата, причем вне зависимости от того, идеальным этот результат оказался или так себе. Главным было то, что у нас с ней получилось что-то совместное, я искренне радовалась этому.

А тем временем в реальной жизни моей клиентки продолжались изменения. Она стала более открытой в общении, позволяла себе рисковать и ярче проявляться, начала чаще предъявлять свои желания и неудовольствия, радости и огорчения. Но в терапии по-прежнему МНЕ зачастую приходилось озвучивать ЕЕ чувства. Хотя иногда ее «прорывало», и тогда это были моменты моих маленьких триумфов. Мне больше не хотелось форсировать события — я приняла темп и специфику ее изменений. Вместе с тем учебный год подходил к концу, заканчивалось и время ее терапии.

А как же нейродермит? Мы почти не работали с этим симптомом — все-таки это была ОЧЕНЬ запретная для нее тема, — но площадь пораженной поверхности, яркость высыпаний и зуд явно уменьшились, причем уже в самом начале нашей работы. Я могу только предполагать, что первоначально на кожу проецировались Светины переживания, особенно негативные чувства (раздражение). Кожа выступала своеобразной метафорической границей, до которой чувства доходили и на которой они проявлялись. Когда в терапии Светлана начала рисовать, граница была как бы перенесена с кожи на бумагу. Когда же она научилась еще и открыто выражать свои эмоции, когда стала более осознанно жить и перестала прятаться за спасительную недостижимость идеала, отпала необходимость в симптоме…

Иногда я задаю себе вопрос: что заставляло меня тогда так сильно стремиться быть хорошим терапевтом? Неужели это возможно — «заражаться» от своего клиента его способом контакта — или, что вернее, неконтакта — с миром? Что это — перенос, контрперенос или что-то еще? Я читаю умную психотерапевтическую литературу, анализирую свой опыт, что-то понимаю, но… Каждый раз, в каждой новой терапевтической встрече я проживаю целую жизнь, «заражаясь» проблемой клиента, осознавая, что это со мной происходит, «выздоравливая» и, надеюсь, помогая «выздоравливать» ему. По-другому почему-то не умею. А может быть, не хочу.

Автор — Наталия Старова

Глава из книги Непридуманные истории из жизни психологов и их клиентов публикуется с согласия издательства Генезис

Как позволить себе любить

Как позволить себе любить

Когда она приходит, я несколько дней болею.

На что это похоже? Это как в юности — сильные чувства, захватывающие меня целиком. Ни о чем другом не могу думать, перед глазами только ее лицо — такое красивое, такое тонкое, такое… Ее черные глаза, которые прячутся под челкой и иногда, как молнией, обжигают все внутри меня. Я волнуюсь. Я вся горю. Я желаю ее. Я боюсь ее. Мне кажется, я люблю ее.

Что делать? Прекращать терапию? Прекращать терапию! Прекращать??? И я больше не буду видеть ее раз в неделю… Не буду говорить с ней… Не буду испытывать вместе с ней минуты человеческой близости, тревогу и волнение… Это кажется совершенно невозможным…

Она пришла ко мне еще восьмиклассницей. Позвонила в психологический центр, где я работала психологом-консультантом, и записалась на прием через секретаря.

— Как тебя зовут? Из какой ты школы? И какая у тебя проблема?

— Я влюбилась в девочку…

…(Пауза.)

— Я не знаю, что мне делать. Мне хочется умереть.

— Наш секретарь — Наталья Дмитриевна — женщина пенсионного возраста, без какого-либо психологического образования, но с тонкой душой, — приняла трудное, но единственное в той ситуации решение:

— Я попробую записать тебя без родителей.

Так Арина попала ко мне на прием. Только через четыре года, когда наши отношения прошли через обиды и злость друг на друга, откровенность и слезы, ее уходы и возвращения, она призналась: «Я сидела перед кабинетом и впервые в жизни без родителей пришла просить помощи у взрослого человека, который называется психологом. Я даже не представляла себе, как может выглядеть этот психолог. И я надеялась… Но не эта же молодая красивая женщина?! Господи! Только не эта молодая красивая женщина! Эта?!»

И я тоже была сражена наповал. По роду своих занятий я принимала подростков, которых приводили в центр родители, — пьют, курят, колются, не ночуют дома, уходят из школы… Можете представить — как они выглядели! И вдруг тут это чудо. Симпатичная отличница, в которой все — от аккуратной кофточки до правильно построенной речи — выдавало хорошее воспитание и высокий для ее лет уровень интеллектуального развития.

Она волновалась, краснела, сдерживала в себе тревогу, и все же тупиковая жизненная ситуация заставляла ее говорить:

— Я влюблена в девочку из моей школы. Из девятого класса… Она необыкновенная. Она такая красивая, такая умная, такая хорошая… Только она избегает меня…

— Ты хотела бы с ней дружить? — Я понимала, что то, о чем я спрашиваю, как-то глупо и не про то, что под ее волнением и смущением есть какая-то острая боль, и вина, и сильная тревожащая «неправильность». Но как мне спрашивать об этом?..

— Да, я хотела бы с ней дружить. Но по-другому… Я влюблена не только в ее душу, но и в ее тело…

Бред! Бред! Что она говорит?! Она сама-то понимает — что она говорит?! Ну конечно, это просто то, о чем она наслушалась с экрана телевизора — модные нынче разговоры о голубых и розовых… Хочет выделиться. Хочет решить этим проблему отсутствия эмоционального контакта со своими родителями. Интересно, с кем ей трудно общаться?.. С отцом или с матерью? Все это проносилось у меня в голове с бешеной скоростью. А она продолжала:

— У меня много друзей. И парней, и девчонок. Есть парень, который влюблен в меня. Но с ним я только дружу. Он меня не волнует. Ну, понимаете, не волнует мое тело. А ее я хочу. Меня так тянет к ней. Меня так трясет от волнения, когда я ее вижу…

Я слушала ее рассказ, кивала, задавала вопросы, а сама все просчитывала версии у себя в голове.

Версия первая. У нее на самом деле проблемы с матерью: нет близости, тепла, любви, вот она и ищет все это во взаимоотношениях с этой идеальной девочкой.

Версия вторая. Проблема во взаимоотношениях с отцом (или с братом?).

Например, психологическая травма, не позволяющая создавать близость с мальчиками.

Может быть, вообще отца никогда не было?

Версия третья (вовсе не психологическая). А может быть, это тот самый чисто физиологический случай с геном гомосексуальной любви в крови. И тогда… И тогда что?!

Но это вертелось у меня в голове. Для гештальт-психолога логика, мысли, версии — дело пятое. А что я чувствую? В этом диапазоне у меня творилось нечто… сильно волнующее, захватывающее меня целиком, поднимающееся горячей волной от живота до горла.

Но она продолжала:

— Я попробовала подойти к ней один раз, другой, пробовала дарить ей подарки, пробовала писать письма. Все бесполезно — она избегает меня. И я не хочу жить. Все становится бессмысленным, если… Понимаете, я ведь даже ни с кем не могу поговорить об этом. Вы — первый человек, кому я все это рассказываю. Может быть, я ненормальная? — Все было в ее глазах: испуг, боль, удовольствие — одновременно.

Как тут про родителей? Мне кажется, я превратилась просто в зеркало. В зеркало, отражающее ее всю, до последнего нюанса чувств. Я переживала страх, боль, невероятное тепло и сочувствие к ней. И еще понимание. Мне кажется, это тоже чувство…

Сидящая передо мной девочка-клиентка была одна со всеми своими страстями и страхами. Совершенно одна. И я, уже умудренный опытом терапевт, владеющий техниками и теорией, в тот момент не нашла ничего лучшего, как просто рассказать ей все, что произошло со мной двенадцать лет назад, когда я переживала трагедию своей собственной любви. Через некоторое время после этого драматического момента я вышла замуж, многое прожила в своих отношениях с мужем…

Сейчас я уже не помню, как она слушала меня, какое выражение лица у нее было. Когда я закончила говорить, между нами повисло такое молчание, которое бывает только у людей, доверяющих друг другу настолько, что они не боятся чувствовать молча.

То, что унесла она из моего кабинета в эту первую встречу, трудно, наверное, назвать просто «поддержкой». То, с чем осталась я после ее ухода, можно описать словами «потрясение» и «страх».

Про ее родителей мы поговорили потом. На следующих встречах. Благополучная семья — интеллигентные мама и папа, есть еще младший брат. Нет, проблем во взаимоотношениях нет. Больших скандалов и запретов не бывает. Получается обо всем договариваться.

— Дело не в родителях, Елена Владимировна, я объясняю вам. Дело во мне самой и моих отношениях с любимой девушкой…

И мы работали с тем, что для нее самой было важно. После того как Арине удалось пережить на наших сессиях (и между ними) проблему непонимания «подруги», принять себя с этими странными, непохожими на других, чувствами, выйти из депрессивного состояния, она исчезла.

Прошли весна, лето и осень, и она вновь нарисовалась у меня в кабинете. На этот раз больше всего ее тревожила она сама: «Я одинока. Одинока не потому, что у меня нет друзей. Одинока потому, что чувствую себя непохожей на всех них. Девчонки сплетничают о парнях, заводят романы, а мне это неинтересно. Попробовала со своим парнем, влюбленным в меня, обсудить это. Рассказала о своих желаниях любить женщину. Он был удивлен. Но, по-моему, понял. Он обещал помочь мне познакомиться со взрослой женщиной, кажется, проституткой. Это не то, что мне надо. Но хочется хоть как-то двигаться, реализовывать себя, искать… Понять, что в моих желаниях — истинно, а что придумано…»

Во второй раз я удивилась этой девочке: она учится в девятом классе, а рассуждает и чувствует на все двадцать, а может быть, тридцать лет… (Когда приходит истинная глубина переживания себя и своей индивидуальности в этом мире?..)

И мы продолжили нашу психологическую работу. Я опять пробовала исследовать ее детскую историю, и опять она не видела в этом ничего, помогающего ей понять себя. Однако теперь у нее было больше мужества, силы и терпения, чтобы шаг за шагом проходить в глубинные слои своей личности и своего бессознательного, где действительно больно, одиноко, непонятно и страшно. Мы рисовали, говорили, проигрывали роли. Она пробовала новые стратегии поведения и использовала в своей жизни полученный опыт переживания своих чувств во время сессии. Как бы я сама ни сомневалась в этом, как терапевт, она все больше приходила к ощущению себя лесбиянкой. Она все больше принимала в себе эту часть и все больше успокаивалась. И правда, любовь к женщине давала ей столько энергии, столько удовольствия, что это удивляло и пугало меня. Мое твердое внутреннее терапевтическое убеждение, что это ее блажь (вторичная выгода, замещающая потребность) — «пройдет, как только нам удастся обнаружить истинную, базовую, фрустрируемую пока потребность…» — все чаще казалось мне самой мифом.

Я шла ва-банк: просила профессионального совета у Нифонта Долгополова и Георгия Платонова — моих коллег, стимулировала Арину на отношения с мальчиками, обсуждала непростые перспективы ее будущей жизни, игнорировала ее лесбийскую часть вовсе, обсуждая другие темы, — ничего не помогало. И так и эдак выходило, что построить близкие, настоящие, любовные отношения с женщиной — ее истинная потребность. И тут я встретилась лицом к лицу с тем, что называется в терапии «материнским контрпереносом». Страх и ощущение бессилия — вот то, что я ясно чувствовала на этом этапе терапии.

И я договорилась с коллегой о совместной сессии. Точнее, чтобы он поработал с Ариной, а я понаблюдала. Может быть, со стороны мне удастся увидеть что-нибудь новое? Что-нибудь из того, что я не использую для развития ее гетеросексуального поведения.

На встречу с мужчиной-терапевтом она пришла как боец. В косухе, чуть ли не в цепях — было видно, что смущение она прикрывает нарочитой грубостью. «За эти полтора года она изменилась даже внешне», — подумала я. И посмотрела на своего коллегу. Он был как никогда расслаблен, весел и, по-моему, возбужден. Он с первой минуты стал общаться с ней, как со взрослой женщиной. Вот чего не хватало мне! Быть мужчиной. И этим вызвать на контакт ее женскую (в смысле откликающуюся на мужчин) часть. Я уже внутренне потирала ладони от удовольствия. Я уже заготовила хвалебную речь своему коллеге: «Ты — супер! Все-таки ты профессионал от Бога, как ты все чувствуешь, как ты с первой минуты реагируешь бессознательно именно так, как необходимо… Именно про то, что нужно…» Но что такое? Куда девается на глазах это сексуальное напряжение между ними? Что моя клиентка? А моя Арина всем своим видом говорила: «Все это хорошо, конечно. Мне нравится, что я вам нравлюсь, но мне бы не про это вообще…»

В результате мой коллега, по-моему, не выдерживает: «Ты мне прямо скажи — ты спала с кем-нибудь в реальности, с женщиной ли, с мужчиной ли — все равно? Нет?! Вот я смотрю на тебя — красивая молодая женщина… Классная такая, привлекательная… Что ты к нам-то ходишь — страдаешь? А не знакомишься и не пробуешь реальной сексуальной жизни?!»

После этой сессии она пропала на год.

Пришла вновь в начале 11-го класса. Я даже не узнала ее в дверях. Высоченная, с широкими, кажется, накачанными плечами и с цветами в руках.

— Елена Владимировна, я пришла поздравить вас с днем рождения и договориться о встрече. Мне очень нужно поговорить. Больше всего я жалею о том, что каждый раз не доводила работу до конца. Как только появлялось облегчение — убегала. Теперь я настроена на серьезную длительную терапию. Мне нужна помощь. Я достигла в своих контактах того, чего я хотела. Но от этого не стала счастливой.

… Я была в шоке. Нет, я была уверена, что она придет. Я часто вспоминала ее, когда делилась со своими студентами какими-то приемами гештальт-работы. Я была шокирована не тем, как она изменилась внешне (маскулинная молодая женщина с мужской стрижкой и в пиджаке), не тем, как она изменилась внутренне (в школе по-прежнему блестящие успехи, только в каждом слове — уверенность, резкость, напор). Я была в шоке от себя самой.

Меня трясло мелкой дрожью…

Поначалу я задвигала это свое состояние на задний план: благо работы с ней в этот раз было предостаточно — она действительно дозрела до настоящего, экзистенциального переживания себя в этом мире. Она так нуждалась в контакте со мной как с психологом и уже близким человеком, чтобы грустить о своем одиночестве, открыто злиться на отца, оказывающего большое давление на психику, наконец, вспомнить свои первые пять—семь лет жизни, когда чувствовала себя брошенной своими родителями.

— Я как будто закапываюсь все глубже и глубже, — признавалась она. — Нет, знаете, наоборот — я откапываюсь… Все выходит, выходит… Я как будто снимаю груз со своих плеч. Мне становится легче. А ведь я не часто позволяю себе говорить о своих чувствах.

Она действительно была готова не только чувствовать — глубоко и сильно, но и осознавать, проговаривать болезненные для себя темы. Была готова делиться со мной всем, что происходит в ее душе. Настало самое время поговорить о наших отношениях.

Я готовилась к этому разговору десять дней — прислушивалась к себе, проверяла свои «контрпереносы», представляла, как она может воспринять те или иные мои слова обо мне. Было совершенно необходимо «вскрыть» тот пласт переживаний, о котором мы мало говорили — или не говорили вовсе, — о ее волнении на наших встречах, о моей дрожи и возбуждении. Но самое главное — о наших страхах признаваться в этом. По крайней мере мой страх захватывал меня при одной мысли об этом разговоре: «Как я буду говорить о таких “нетерапевтических” чувствах? Сможет ли она, по сути, совсем еще девочка, правильно понять меня, не испугаться и пройти через это тонкое место в наших терапевтических отношениях?»

Первые семь—десять минут нашей встречи все эти сомнения еще тормозили меня, чтобы начать разговор, пока я слушала о том, что у нее происходило за эти дни, с прошлой сессии. Я совсем была уже готова «убежать в возникающую тему» о проявлении ее слабости, как вдруг связала эту тему с тем, что задумывала… И я начала:

— Как ты себя сейчас чувствуешь?

— Довольно-таки спокойно. Правда, немного неуютно… Из-за освещения. Оно яркое.

— Какую ерунду ты несешь! А от чего на самом деле ты чувствуешь себя неуютно?

— На самом деле я чувствую в себе желание не говорить ни о чем… Поэтому и получается, наверное, такой бред. Такое бывает — в глубине души знаешь, что это тебе нужно, а что-то внутри не дает… Интересно, что это такое, что подавляет во мне желание разговаривать?..

— Я как раз сегодня хотела об этом с тобой поговорить.

Она оживилась, расслабилась — сейчас будет речь не о ней, и напряжение спало.

— Я хочу обсудить наши с тобой отношения.

— Хорошо.

— Что ты думаешь по этому поводу?

Длинная пауза. У нее изменяется дыхание:

— Проще думать, что наши с вами отношения являются официальными — психолог, пациент. Это ни к чему не обязывает. Любые другие отношения предполагают взаимный диалог. Я часто обжигаюсь об это …

— Ты боишься?

— Да. Это часто переходит границы. Я строю с человеком отношения, в которые никто не имеет права вмешиваться. Только мы вдвоем. А здесь я не имею права на это. Я — просто клиентка.

— Да, это более безопасно. Это более безопасно для тех чувств, о которых мы не говорим. Я много думала об этом и хочу тебе о многом сейчас сказать… Мне очень страшно говорить об этом, но мое желание обсудить наши чувства друг к другу сильнее его. Я хочу сказать тебе несколько вещей… Первое: я думала о том, что не могу с тобой дальше работать, необходимо передать тебя какому-то другому психологу, потому что я заметила, что часто чувствую рядом с тобой возбуждение. Я ловлю себя на том, что не могу говорить, что боюсь, что говорю неискренне, не присутствую как личность, целиком…

(Мой Бог! Что я испытывала в этот момент! Судорожно вытирая платком мокрые ладони, я была готова провалиться под землю от стыда и страха…)

— Мне это, с одной стороны, мешает, с другой стороны, я понимаю, что все, о чем ты рассказываешь, очень сильно касается меня — в том смысле, что ты очень похожа на меня… И с этой точки зрения я тебя очень хорошо понимаю. Я даже обнаружила — когда думала, кому я тебя могу передать, — что не могу найти такого психолога из известных мне, который понимал бы тебя так, как я тебя понимаю. В моменты отчаяния я думала, что обязательно должна это сделать — передать тебя другому психологу, для того чтобы ты делала настоящую терапевтическую работу для себя. А в другие моменты мне казалось, что именно потому, что я похожа на тебя, и потому, что я знаю, о чем ты говоришь, и могу поделиться тем, что происходит со мной, может быть для тебя шансом для настоящего изменения твоей жизни… Как ты сейчас воспринимаешь то, что я говорю тебе?

…Конечно, можно было догадаться заранее — она среагировала не на мои признания о возбуждении (ведь где-то в глубине души она все это знала!), она обиделась на мою мысль передать ее другому психологу.

— За эти четыре года я привязалась к вам. Я знаю, что никто из специалистов не сможет дать мне то, что даете вы…

— Но ты же не знаешь…

— Я чувствую то, что даете мне вы…

Господи! Она даже здесь ответила словами, которые я уже слышала в моей жизни в ее возрасте — мужчина, моя первая любовь, говорил мне тогда: «Никто не будет любить тебя так, как я. Не потому, что я заранее знаю этих людей. А потому, что я знаю себя».

— Я думаю, что никому уже не доверю то, что доверила вам. Но если вам это неудобно — я могу уйти. Я займусь собой сама. Начало положено. Пусть это и будут многие годы…

Это был урок. Она, эта семнадцатилетняя девочка, преподала его мне, женщине почти вдвое старше ее. Я боялась «неприличного», не книжного, а по сути настоящего чувства. Стыдясь своей «неправильности», опасаясь нарушения какого-то там мифического этического кодекса, я, как типичная «училка», стала запугивать ее разрывом нашего контакта. Я не доверяла себе, ей и нашей человеческой близости. А скорее всего мой страх заслонял мое доверие. Слезы подходили к моим глазам, и я призналась ей в своей слабости — отказаться от нее, чтобы защититься от сильных чувств. И мы стали говорить о доверии и недоверии друг к другу. И даже после этого в ней оставалась какая-то настороженность, какое-то опасение.

Я понимала, о чем она пытается сказать, что ее пугает и одновременно притягивает — возможность наших сексуальных отношений. И я сказала то, что должна была сказать ясно и определенно.

— То, что я призналась тебе в своих чувствах, в своем возбуждении и своем страхе, не означает, совершенно не означает того, что я предлагаю тебе какие-то другие отношения, кроме терапевтических. Это не означает, что я предлагаю тебе любовные отношения. Я только хочу быть искренней и открытой с тобой. До конца.

— А что же нам делать со своими чувствами?

— Мы будем говорить о них, когда будем переживать их в нашем контакте. Говорить и переживать вместе.

— Да. Я поняла это. — Она вздохнула. Мне показалось, это был вздох облегчения и сожаления одновременно. Я чувствовала то же самое.

Итак, мы сделали это! Мы прошли через этот разговор — пережили стыд, неловкость, страх и остались в терапевтическом контакте. Остались в близости.

— То, что сейчас произошло… Это то, что происходит обычно с моими женщинами. Только это происходит у меня без слов, без разговоров. В действиях. А сейчас мы просто говорили… — Она была мягкой, милой, нежной, как никогда, открытой и… настоящей женщиной.— Я чувствую, что наши сессии в последнее время стали намного искреннее…

— Наверное, ты и я перестали бояться близости. Человеческой, душевной… Мы обе повзрослели за эти четыре года… Стали больше позволять себе чувствовать и говорить об этом.

Но это было только начало.

Мы расстались на десять дней. «Мне хочется подольше побыть с тем, что произошло. Еще раз одной “пожить” про это», — сказала она, когда уходила. Я верю, что все, что происходит между людьми — материально. Это то, что называется опытом. И через несколько встреч «ни о чем» (типа разговора о защите своих границ в кругу друзей) она сама вернулась к подлинным переживаниям.

— Знаете, а ведь у меня так ничего настоящего ни с кем и не было. Я спала один раз с парнем, множество раз с женщинами — но с ними я была только телом. Душой, общением, разговором я с ними никогда не была. Даже, может быть, специально. Я как будто боялась все это время встретиться с человеком целиком — всем, что во мне есть. И той, и другой половиной… Я боюсь, что отдамся человеку вся, на всю жизнь и… и ошибусь. Вот тогда я по-настоящему останусь одна и одинока. Я действительно боюсь этого… — Она была растерянна.

— Я понимаю твой страх, он мне знаком. Да, ты можешь ошибиться. От этого никто не застрахован. Но если ты не рискуешь, то вообще теряешь шанс пережить настоящую близость, понимаешь? — И я заплакала. Слезы катились у меня по щекам и предательски не останавливались. Отчего я плакала? Я безумно сопереживала ей. Мне было так жаль ее, и вместе с этим я чувствовала так много тепла и любви к ней, так много нежности, что от этих острых чувств и не останавливались мои слезы. Все это я и сказала ей. И еще о том, что очень хочу взять ее за руку, обнять и передать все эти чувства. И когда она переборола свой страх, и мы держали друг друга за руки — в ее глазах были слезы.

— Меня никто никогда так не держал. Я никогда этого не чувствовала… Я очень хочу заплакать. Навзрыд. Но не могу. Однажды в детстве, когда я заплакала, мои родители сказали мне — «нужно справляться со всем самой». С тех пор я никогда не плакала. И никто не давал мне такой поддержки. Даже мама.

— Телесное тепло — это совсем не плохо, Арина, ты знаешь это?

— Да, и я хочу научиться быть настоящей женщиной — мягкой, нежной, открытой… По-моему, у меня стало это получаться последнее время.

— Для меня ты сейчас такая…

Вот теперь мы как никогда уже были близки к этому простому, но самому важному для Арины осознанию: «Мне хочется простой человеческой близости, тепла, принятия, любви, а я пытаюсь заменить это сексом».

Для Фрица Перлза, основателя гештальт-терапии, в этом месте работа была бы закончена. Но мне представлялось важным еще немного поддержать ее на этапе проверки нового опыта в реальной жизни.

И я предложила ей участвовать в терапевтической группе, которую мы с коллегой начинали в это время для других наших клиентов, переживающих экзистенциальный кризис. Группа была завершающим этапом терапии для этих людей. И для Арины это было, по моему мнению, кстати.

Мои ожидания оправдались. Она действительно сделала в группе серьезные шаги для себя. Вспомнила, что приблизительно с девяти лет перестала прикасаться к людям и не позволяла никому прикасаться к себе, потому что видела в этом «что-то мерзкое, эротизированное» (с ума сойти — эротизированное равно мерзкому!). А после наших сессий стала позволять себе прикасаться к близким, родным людям — мужчинам и женщинам. «Это что-то такое детское и такое приятное», —говорила она про это с улыбкой.

Теперь ей не нужна моя постоянная поддержка — ее связи с людьми стали более открытыми, близкими и счастливыми.

Иногда мы пересекаемся в разных местах. Я чувствую большую нежность и уважение к ней. Но в этом нет боли. В этом есть много радости.

Автор — Шуварикова Елена

Глава из книги Непридуманные истории из жизни психологов и их клиентов публикуется с согласия издательства Генезис

Случай Николая

Случай Николая

Николай пришел на психотерапию в середине января. Ему посоветовал обратиться ко мне друг, который был у меня на консультации. Причина обращения была весьма деликатной, о ней и поныне не знает никто, кроме меня и самого Николая. У этого молодого 35-летнего мужчины никогда еще не было интимных отношений с женщиной, зато был страх, что не возникнет эрекции, когда сложится соответствующая ситуация. В психотерапии это называется страхом ожидания неудачи (вследствие чего и возникает психогенная импотенция). Страх может проявиться во многих сферах нашей жизни: мы боимся провалиться на экзамене, боимся, что не сможем удачно выступить на конференции, боимся покраснеть, вспотеть, упасть в обморок… Много разных страхов ожидания сопровождают нас по жизни. У моего клиента этот страх обосновался в сфере его интимной жизни, которой у него за всю его 35-летнюю жизнь еще не было. Да и девушки у него никогда не было. Не было влюбленностей, романов, отношений, встреч под луной, цветов, ухаживаний. А что же было? Были детство с бабушкой и мамой (родители развелись через три года после его рождения), нервные тики, неуклюжесть, полноватость, над которой смеялись сверстники, опекающая матушка, которая вечно таскала его по врачам, пичкала таблетками, кутала, определила в психо-неврологический диспансер, усиленно лечила от всего, от чего возможно лечить. Мальчику внушали, что он болен, что он не такой, как все, что ему надо беречься, не бегать, не прыгать, а пить вовремя таблетки и ездить в санатории. Николай рос слабым, неспортивным, его часто обижали одноклассники, дразнили девчонки. Он чувствовал себя изгоем в школе и в техникуме. Затем Николай поступил в институт. К этому времени он стал уже взрослым, нормально учился. Тики прошли, он вытянулся и похудел, то есть стал таким, как все, перестал выделяться. Матушка продолжала опекать повзрослевшего сына, вмешиваться во все нюансы его жизни. Она же нашла ему девушку, с которой у юноши была попытка завязать отношения и вступить в интимную связь — единственная неудачная попытка, повлекшая за собой столь болезненные по переживаниям последствия. С тех пор у молодого человека не было никаких отношений, встреч, знакомств личного характера с девушками. Что еще было? На тот момент, когда он появился в моем кабинете, был неудачный опыт посещения интимного салона. Насмотревшись «убедительных» порнокассет, Николай отправился профессионально лишаться девственности. Чего с ним, однако, не произошло, потому что эрекция опять не наступила. Никакие ухищрения жриц любви не смогли привести его орган в рабочее состояние. Николай пал духом, убедившись, что давняя неудача не случайна. Он болен, пора обращаться к специалистам. Николай посетил уролога, сдал всевозможные анализы. С точки зрения физиологических показателей все было в пределах нормы. Уролог порекомендовал молодому человеку коллегу-психолога. По рассказам Николая, это была весьма своеобразная психотерапия. Содержание сексуальных фантазий моего пациента во время мастурбаций состояло в том, что он представлял сцены порки красивых девушек. Это его возбуждало, но и пугало, наводя на мысли, что он ненормальный, маньяк и так далее. Так вот, психотерапевт, к которому ходил Николай, использовал неведомый мне шоковый метод психотерапии — он поделился с пациентом своими сексуальными фантазиями, на фоне которых воображаемые истории моего пациента казались невинными картинками из детской книжки. Я не буду описывать их содержание, дабы случайно заглянувшие сюда сексуальные девианты не пополнили свой арсенал новыми идеями. Суть в том, что Николаю это отнюдь не принесло облегчения: страх остался там же, фантазии—те же, отношение к ним — то же. А еще в жизни Николая были сайты знакомств, где он безуспешно знакомился с девушками, встречался с каждой по разу без попыток продолжить знакомство. И все. Вот с этим он и пришел на прием. Это был высокий, достаточно стройный молодой человек, симпатичный, моложавый. На вид — лет 28 от силы. Старался держаться уверенно, даже нагловато, а в глазах растерянность и страх. О причине своего обращения рассказывал как бы между прочим, словно забежал между деловыми встречами на прием. Чувствовались недоверчивость, агрессивность и… растерянность. Он очень старался выглядеть самоуверенным, успешным и наглым. А ощущался потерянным и отчаявшимся. Николай рассказал, что многого добился в жизни — у него хорошая работа, где его ценят как хорошего менеджера, он недавно купил квартиру, помогает родителям. «Все есть… и нет ничего, хоч
ется семьи, детей, близкого человека». И всему этому мешает его «проблема». Когда Николай говорил об этом, с него сразу слетали апломб и напускная уверенность, и передо мной сидел несчастный отчаявшийся мальчишка, растерявшийся перед «взрослым» вопросом. Чувствовалась огромная боль, скрытая в душе этого человека, которую он не мог никому доверить. «Помогите, — сказал он напоследок. — Вы — моя последняя надежда». Мы договорились о работе, я рассказала ему о страхах, о том, как они возникают, нарисовала ему круг страха, объяснила, как мы попадаем в этот замкнутый круг и как его можно разомкнуть. Я предложила ему сделать основной темой наших встреч проблему установления отношений с девушками, сказав, что, научившись делать это, он сможет решить и свою главную проблему — проблему интимных контактов. А пока у него нет девушки, мы будем работать над теми структурами его личности, которые привели к возможности возникновения страха. Так я объяснила Николаю задачи нашей работы. А для себя как терапевт я понимала, что предстоит большая работа — ему нужно было вырасти, по-настоящему стать взрослым, не играть в мужчину, а быть им. Тогда и функции взрослого мужчины будут выполняться сами собой. Первое время каждая наша встреча начиналась с демонстрации уверенности, агрессии с его стороны, затем он становился грустным, неуверенным, отчаявшимся, просящим о помощи. Лодка нашей психотерапии несколько месяцев качалась на волнах его настроения: от агрессии к слезам, от недоверия и обесценивания меня как терапевта к доверию и желанию прислушиваться к моему мнению. На протяжении первых трех месяцев терапии наши встречи нередко начинались фразами вроде: «Ничего не происходит», «Опять будет эта болтовня», «Придумайте какое-нибудь лекарство, выпишите таблетки», «Сколько я так буду ходить, это бесполезно»… Через какое-то время Николай стал начинать встречи по-другому: он уже не требовал скорейшего результата, а делился тем позитивным, что происходило в его жизни, в его состоянии, рассказывал о своих размышлениях и «догадках». Все чаще в конце наших встреч он говорил: «Ну вот, поговорил с вами — и легче стало», или: «После встречи с вами кажется, что все у меня хорошо». Мы учились строить отношения, ведь психотерапевтическое общение — это тоже разновидность отношений. Успехи Николая в умении формировать отношения и быть в них проявлялись и в наших встречах. Что я как психотерапевт чувствовала в связи с этим пациентом? Мне было непросто. Его страдание вызывало огромное сочувствие, его манера все обесценивать вынуждала постоянно это обесценивание замечать и обсуждать с ним. Он легко обесценивал всех и вся: себя, меня, нашу терапию, своих коллег, знакомых девушек. Даже одобряя что-то, Николай умудрялся сказать это так, что звучали его слова совсем непривлекательно. Мне приходилось отстаивать себя, нашу работу, его самого, его маленькие шажки вперед в нашей работе и в жизни. Однажды после очередной встречи, когда мы углубились в его биографию, пытаясь понять истоки его страхов и фантазий, и пришли к определенным осознаваниям, потрясшим его своей очевидностью и значимостью для настоящего, Николай, уходя, уже в дверях произнес: «Эх, купил бы я вас с вашими мозгами!» И ушел. На следующей встрече мне пришлось начинать с этого. Я сказала, что мне его фраза была не очень приятна, появилось чувство, что меня используют, хотя такое отношение и маскировалось под что-то лестно-соблазняющее. Подобные замечания Николай отпускал неоднократно. Так что мне приходилось заниматься собой, своей самоценностью, теми чувствами, которые возникают у меня в ответ на его провокации, размышлять над источником этих чувств. Научить пациента ценить себя невозможно, если я не умею этого делать сама. Когда я обращала внимание на подобные его высказывания в отношении других людей или в отношении меня, он сразу начинал извиняться, говоря, что это его профессиональный сленг, что он привык к товарно-денежным отношениям… и так далее. Да, это действительно было так. Николай был буквально напичкан фразами, усвоенными им в ходе многочисленных тренингов, которые он посещал по указанию начальства. Мы «продирались» сквозь его привычку ставить клеймо и вешать ярлыки. Частенько возникало ощущение, что передо мной сидит робот, который говорит правильные выученные фразы, маскирующие его личность и поведение. Но я по-прежнему видела за этим и растерянного, напуганного мальчишку, который не знает, что ему делать. Это было полем для работы. Мы обсуждали истинные отношения и кри